-- Барин! Голубь наш сизый! Убивается как... Ничего! Слышь ты, -- ничего! Мы стерпим...
Аза две страницы перед тем покаянный поручик утонченно, с специальным надругательством, драл баб, любуясь, как "визгливо взвивалось тонкое и красное над мясистым белым".
"Тащили новых и новых.
Было как в мясной лавке, -- голые туши и кровь... и крики.
Но не противно было Бабаеву. Было душно, и в голове стучало и висло.
-- Щепок из вас нащеплю, щепок, скоты! -- кричал он, наклоняясь.
По лицу бродили пятна. И револьвер в руке был зажат так мертво и цепко, точно железный наконечник руки из семи свитых смертей".
Рука с железным наконечником из семи свитых смертей! Страшно.
"Мойка! вырвись из берегов твоих, разлейся катаклизмом, затопи это человечество, взбурись океаном, соединись с вечным морем и на волнах твоих унеси меня туда! туда! туда?!!?!!!"
Впрочем, последний блистательный образец высокого романтического штиля уже опять не из г. Сергеева-Ценского: это вопит допотопный Энский, герой много читавшегося когда-то прадедами нашими романа "Искатель сильных ощущений" (Каменского). Белинский, разбирая роман этот, принял было его за пародию на Марлинского.