В русской художественной литературе немного сцен, более противных, чем истерика Бабаева в вагоне, когда он после экзекуции едет с высеченными мужиками. Оказывается, порол-то крестьян Бабаев не просто, но с высшею идеей:
"-- Я вас бил, да, бил! Я из вас искру хотел выбить, как из кремня огниво, и не выбил искры, землееды! мешки мякинные! Когда я собаку свою бью, она мне руки кусает, и я ее уважаю за это: самолюбивого зверя я уважаю, а скота -- нет... нет!.. Вы свою жизнь, проклятые, спасали? Избы свои тухлые спасали, будь вы прокляты? Что вы спасли? Душу, что ли? Нет ее у вас, души. У скотов нет души,-- пар! Это вам попы наврали, что у вас душа! Нет у вас души: черви съели!"
"Однако, тятенька, довольно бы уж этих куплиментов-то слушать", -- восклицает, внимая подобной же речи, Петр Семибратов из "Леса". Бабаев имел счастие попасть на более спокойных слушателей. "Отовсюду на Бабаева глядели, придвигаясь, как глядят на уличную драку, на акробата, на шарманщика в праздничный день". Бабаев глубоко возмущен столь слабыми результатами своего красноречия и "закричал исступленно:
-- Да вы понимаете, что я говорю, черти?! Вы понимаете, что не я вас бил, а вы меня били? Я ведь сам в селе вырос, с ребятами лягушек гонял, пескарей ловил, а! Куда они делись! Кто из них душу выбил? Человеческого достоинства в вас нет, достоинства, -- понимаешь?"
-- Барин! у тебя на боку висит отпущенная шашка. В кобуре -- железный наконечник руки с семью свитыми смертями. В соседнем вагоне -- шестьдесят винтовок, готовых стрелять по первой твоей команде... Как же после всего того ты желаешь, чтобы мы с тобою о человеческом достоинстве своем состязались? Мало, что ли, с утра пороты твоею милостью? Ты приди к нам вровнях, тогда и узнаешь, есть ли в нас человеческое достоинство и кто из нас душу выбил. А покуда, чем орать-то с ротою за плечами, посмотрелся бы хоть в зеркало: может быть, оно тебе что-нибудь и скажет...
К сожалению, такой естественной и прямой отповеди на свои выкрики Бабаев не получает. Г. Сергеев-Ценский спасает своего любимца от беспощадного ответа, которого он заслуживает, и, снимая шляпу, как антрепренер уличного представления, требует от зрителей участия к своему страждущему герою-секутору, -- по крайней мере, такого же, как оказывают поручику смущенные его истерикою мужики. За что? Виктор Гюго во время оно требовал симпатии к Гану Исландцу, Лукреции Борджиа, Трибуле и пр. во имя тех немногих искр глубокой человечности, которая успела сохраниться в беспредельном ужасе этих больших темных душ, чтобы в роковой части испытания вспыхнуть прекрасным и благородным пламенем. Но в поручике Бабаеве нет таких искр. Нет Магдалины, умеющей грешить, умеющей и каяться. Нет Власа некрасовского. Нет Раскольникова, ни даже Ивана Карамазова. Нет ни величия греха, ни величия совести, делающей грех неповторным грозным судом между личностью и обществом. А просто -- опять-таки:
На миллион согреша,
На миллиарды тоскует, --
То-то святая душа!
Вчера по приказанию перепорол целое село, а тяжелое впечатление -- избыл истерикою с красноречием. Завтра -- палит, как автомат, по революционерам, а над трупами собственного рукоделия опять истерически нервничает: