-- Бога нового искали, за то и убиты. Это -- святые Божьи.
И -- две минуты спустя, сперва бьет "из собственных рук", а потом неповинно расстреливает пильщика, пред которым только что кривлялся своими эффектными фразами, точно провокатор-доброволец. И еще расстрелы, и еще выстрелы, и опять фразы, и опять истерические позы с конвульсиями самолюбования. Единственным смягчающим вину обстоятельством для этого кровавого пошляка была бы возможность определить его как неврастеника в последней степени недуга, почти уже готового в сумасшедший дом, "на цепуру". Задерживающие центры не работают, -- ну, мысль и воля и запрыгали, как мячики, и -- "мальчики кровавые в глазах". В таком случае "Бабаева" можно было бы понимать просто как патологическую картину известного душевного недуга -- очень подробную и, во многих наблюдениях, верную и ценную. Но, к сожалению, г. Сергеев-Ценский на такой компромисс творчества с правдоподобием житейским решительно не согласен и прочно стоит на том, что поручик Бабаев обретается в трезвом уме и твердой памяти до рокового момента, когда пристрелила его "девочка с робкою косою, в коричневом платье".
Очень сильный в физиологическом наблюдении, г. Сергеев-Ценский часто, сквозь фразистый флер своей марлинщины, дает нечаянно прощупать в Бабаеве что-нибудь такое ужасное по общежитейской ничтожности, что потом, как вдумаешься, только руками разводишь в недоумении: "Да что же за охота автору после таких осведомлении, еще носиться со своею гадиною и втирать очки публике, выдавая плачущего крокодила за какого-то мундирного Гамлета?"
Особенно ярко назревает антипатичное впечатление низменного скотства, которое вам хотят выдать за трагедию, в эпизоде "Проталина", где мы встречаем поручика Бабаева тоскующим над жертвами черносотенного погрома -- с тем, чтобы в конце главы зверски зарубить первого встречного еврея, да еще заведомо сумасшедшего!
Во время погрома поручик болеет какою-то "венерою". Г. Сергеев-Ценский безжалостно откровенничает, как это условие отразилось на преступлении Бабаева:
"Бабаев догнал еврея и, догнав, почувствовал, что он болен, вспомнил противное скользкое тело той женщины и подумал гадливо: "Она тоже была жидовка". Он не знал, кто она была, даже не помнил ясно лица, помнил только проклятое природою дряблое тело и противный смех, -- но было почему-то нужно думать так, как думал он: "Она была тоже жидовка".
Ну, и -- рр-раз!"
И по обыкновению -- сейчас же крокодилов плач:
"Он смотрел на тело у своих ног, и хотелось плакать, но руки его, волнистые, тряские, независимо от того, что ему хотелось, об это самое тело вытерли шашку и спрятали ее в ножны... Ноги дрожали, и шаги были, как у пьяного, но он уже не чувствовал, что болен".
Вылечился, душечка! нашел рецепт!.. Футы, гадина, беспросветная гадина какая!..