Чтоб от мала до велика,
Снова всех изведать нас, --
и результаты ревизии записать затем божественно-изящным, отточенным в самовлюбленности стилем в желтую книжку, которую с благоговением выпустят в свет Кальман и Леви.
Ах, этот стиль... Я не могу не сознавать, что он в своем роде совершенство, что из него глядит на мир незримыми очами целая историческая культура, и пр. и пр. Но, покуда читаю страницы, исчерченные глаголом богов, старая реалистическая закваска, по наследству от Базарова, вопиет в душе моей:
-- О, друг мой, Анатолий Францович! Не говори столь красиво! И, подобно тому как у Петрония некто искренно сокрушался, что "по множеству богов в нашей стране гораздо легче встретить бога, чем человека", начинаю - кощунственно, может быть, - подумывать:
-- А не протянуть ли руку к книжной полке, да не снять ли с нее взамен "Магадэва, земли владыки" грубого, но от человек сущего Мирбо?
Литературная надменность исключает юмор. Французы - очень остроумные комики и иногда злые, хлесткие сатирики, нередко юмористы. Не юморист и Анатоль Франс, последний пережиток энциклопедического esprit (остроумия), о котором русский ум еще восемьдесят лет тому назад сделал роковое и, можно сказать, погребальное заключение:
Старик, по-старому шутивший -
Отменно ловко и умно,
Что нынче несколько смешно...