"Недостаточно благодарен "Новому времени", которое его вывело в публику".
Мне кажется, что пора уже разобраться в этой подробности чеховской биографии. Потому что, как бы ни думала "Новая Русь" о неблагодарности, но качество это не из похвальных, безотносительно к адресу, по которому оно проявляется. Если бы Чехов имел за что благодарить "Новое время" и все-таки остался бы неблагодарным, это ему чести не делало бы. Но ведь этого нет, это мифы... Тому, кто вывел Чехова из юмористических журналов в большую публику, Чехов и был и остался до могилы глубоко благодарен. В своей привязанности и дружбе к тому человеку Антон Павлович выказал даже большое гражданское мужество, так как новые друзья в передовом лагере извиняли эти старые добрые отношения только скрепя сердце, а многие и весьма на Чехова за них дулись. Этот человек - А.С. Суворин, но - единолично старик Суворин. Что касается газеты "Новое время", как "корпорации", - ей А.П. Чехов ни на кончик ногтя ничем не обязан! Напротив, - достаточно бывало, чтобы А.С. Суворин "прозевал", и "любимцу" его с легким сердцем преподносилась какая-нибудь милая редакционная штучка, вроде пресловутого буренинского:
Беллетристику-то, - эх, увы! -
Пишут Гаршины да Чеховы,
Баранцевичи да Альбовы...
Почитаешь, - станет жаль Бовы!
Сейчас пользуется большим успехом книга Анатоля Франса "Les sept femmes de la Barbe-Bleue et autres contes merveilleux" (" Семь жен Синей Бороды и другие сказочные истории " ( фр.) ). Я видел уже два русских перевода первого, заглавного рассказа: "Семь жен Синей Бороды по подлинным документам".
Не люблю я Анатоля Франса, сколь ни блистателен его "стиль". Великий мастер пустяков и грандиозный рак на безрыбии. Холодный как лед, режиссер остроумно надуманных комбинаций, в которых всегда очень много кабинетной мысли и очень мало живого непосредственного наблюдения. Несомненно, что Анатоль Франс - большой и образованный ум, но опять-таки ум специальный: типически галльский сухой ум, для которого, кроме себя, нет ничего своего и все - чужое, а чужое он умеет рассматривать только с снисходительного высока, с улыбкой убежденного превосходства. Конечно, из большинства своих литературных ровесников Анатоль Франс выгодно выделяется тем, что его наблюдения свысока снисходительные и благожелательные, что во Франции большая редкость. Нет литературы, более генеральской, и по отношению к читателю, и по отношению к предметам изображения, чем французская. Это отзывается и в товарищеских взаимоотношениях французских литераторов. Нигде в Европе, кажется, maitr'bi (мэтры (фр.)) не держатся более богами, а вертящиеся в их орбите писателечки более лакеями (льстивыми или грубиянами, но лакеями), чем в Париже. В Италии эти обожествляющие нравы пробует вводить Д'Аннунцио, но - в конце концов - он в своей мании величия одинок, и над ним смеются. "Свысока" Анатоля Франса приличнее многих других, но "свысока", какое бы то ни было, все-таки остается "свысока". У Анатоля Франса совершенно отсутствует драгоценный дар наших русских и английских литературных художников стоять в уровень с человечеством, которое они отражают. Диккенс, Теккерей, Джордж Эллиот, Брет Гарт, Марк Твен, Уэльс, Достоевский, Тургенев, Писемский, Лев Толстой (в художественном творчестве), Салтыков, Антон Чехов, Максим Горький, Леонид Андреев, Куприн - все они люди, потому что люди. Французский корифей - потому, что он удостаивает быть человеком. Исключений очень мало. На первом плане, конечно, вспоминаются прекрасные фигуры Жорж Занд и Гюи де Мопассана. Оттого-то они имели такой звучный отклик в русской литературе и столь огромное влияние на наше общество. Но никто на французском Олимпе литературном не очевиднее в этом удостоивании, чем Анатоль Франс. Это - маленькое олимпийское божество, которое в уединении надумалось быть человеком и с снисходительною усмешкою примеряет на себя человеческий образ и подобие. Словно принц, играющий в любительском спектакле рабочего. Принц может быть хорошим актером, и божество в человеческом образе и подобии может казаться совершенством двуногой породы, но все-таки они - ряженые. И когда я читаю культурнейшие и гуманнейшие страницы Анатоля Франса, то - при глубочайшем уважении к прекрасно воспринятым идеям и к гражданскому мужеству, с которым он преподносит консервативнейшему из консервативных французскому буржуазному обществу укорительные истины, хотя довольно скромные, но все же неприятные, - нет, не зажигают меня электрические фонарики его красноречия! Я очень рад и благодарен, что божество, переодевшись человеком, ведет в этом костюме линию человека порядочного, а не "мерзавца своей жизни". Но не могу отделаться от мысли, что, в сущности, божеству все равно, ибо все одинаково чуждо, и весь этот наивный спектакль не взаправду, но:
Магадэв, земли владыка,
К нам в шестой нисходит раз,