Ревизановъ. Ага! вотъ что!
Людмила Александровна. Сперва дайте мнѣ свободу, а потомъ говорите о любви. Вы держите меня въ застѣнкѣ, на дыбѣ и клянетесь: это отъ любви, отъ страстной любви… Стыдно, Ревизановъ!
Ревизановъ. Дать вамъ свободу? То есть отпустить васъ домой и возвратить вамъ письма? Нѣтъ, на это я тоже не способенъ.
Людмила Александровна. Ваша воля.
Ревизановъ. Очень можетъ быть, что разыграть съ вами комедію столь рыцарскаго свойства было бы даже практично: дамы цѣнятъ великодушіе и легко идутъ на эту удочку. Но я не охотникъ до комедій. Если я негодяй, какъ вы меня зовете, то, по крайней мѣрѣ, не лицемѣръ. Вотъ я, каковъ, есть. Такимъ и примите меня, такимъ и любите, если можете. А не можете, не надо!
Пьетъ.
Людмила Александровна ( про себя). Пытка тяжелѣе, чѣмъ я ждала!
Ревизановъ. А мы могли бы сойтись! Намъ слѣдовало бы сойтись… Дайте мнѣ вашу руку… Бѣлая, мягкая ручка, а вѣдь и крупная, и сильная… Моя красавица! мое божество!… Неужели мы съ вами разойдемся и не оцѣнимъ другъ друга?
Людмила Александровна. Разошлись уже однажды… давно… и, кажется, взаимная оцѣнка была сдѣлана справедливо, по заслугамъ…
Ревизановъ. Тогда! Да кто были мы тогда! Вы — сантиментальная дѣвочка, а я человѣкъ безъ положенія, дрянь, трусъ. Теперь вы чуть не царица своего общества; я же… полагаю, вы слыхали про мое положеніе, про мою дѣятельность?