С глубокой скорбью прочитал я в "Руле" печальнейшее известие о кончине А.Е. Кауфмана. В последние четыре года, под советским гнетом, он в литературном Петрограде был, мало сказать, видным - центральным человеком.

Я любил и очень уважал Абрама Евгениевича, особенно сблизившись с ним в 1920 - 1921 годах по совместному участию в комитете Дома литераторов, которого он был не только секретарем, но и воистину душою. Десятки заседаний просидел я между ним и А.Ф. Кони и десятки случаев имел изумляться такту, с каким Абрам Евгениевич умел вести утлую ладью нашу по бурному советскому морю, ежеминутно готовому ее поглотить. Недавно в "Обзоре печати" "Руля" я видел выдержку из какого-то советского органа, свидетельствующую, что А.Е. Кауфман был единственным из литераторов в Петрограде, с кем местная власть "считалась" и даже иногда "шла ему навстречу". Я охотно подписался бы под этим отзывом, если бы он был дополнен необходимою оговоркою: "Хотя Абрам Евгениевич не был ни на йоту "соглашателем" с советской узурпацией и нисколько не скрывал своей глубочайшей к ней антипатии".

Потому что льстецам-то своим, угодникам и даже просто ослабевшим людям, согласным скрепя сердце поклониться Зверю, сжечь на алтаре его формальную щепочку фимиама и приять печать Антихристову, советская власть всегда "шла навстречу" с широко раскрытыми объятиями, осыпая своих неофитов льготами, милостями и любезностями. В настоящее время, когда число литературных "соглашателей" значительно приумножилось, меня изумляет не столько факт их "соглашательства", - его в большинстве случаев давно уже можно было предчувствовать, - сколько их яростное усердие в новой службе, заходящее, право же, гораздо дальше того, на что от них рассчитывала и чего ожидала благоприобретшая их перья советская власть. Тут, что называется, соблазн от дьявола, ну, а подлость уж от самих себя.

Нет! В резкую противность всем подобным господам, Абрам Евгениевич держал свое литературное знамя честно, прямо и крепко. Не добавлю обычного "грозно". Он не был бойцом. Но -

Воплощенной укоризною,

Мыслью честен, сердцем чист,

Он стоял перед отчизною,

Либерал-идеалист...

И эта пассивная, но безбоязненная и правду свою глубоко сознающая "укоризна" чистого сердцем и честного мыслью либерала-семидесятника вооружала его дипломатический талант такою убедительностью, что перед нею часто пасовало даже злое упрямство обломов и хамов, возглавляющих "исполкомы", "чека", "райкомы" и прочие милые учреждения, от дуновения коих ныне зависит, быть или не быть мыльному пузырю - жизни и свободе петроградского интеллигента. Я, не обинуясь, приписываю исключительно такту Абрама Евгениевича тот удивительный факт, что Дом литераторов, единственный и последний в Петрограде оплот независимой литературной братии, Антихристовой печати не приявшей, был в состоянии сохранить свою самостоятельность в течение двух с половиною лет, хотя дамоклов меч разгона и закрытия угрожал ему - уж и не знаю, сколько раз. Хотя жил он в рубище и в жестокой опале, под дождем постоянных доносов печатных, письменных и устных. Хотя "недреманное око" Смольного встречало решительно всякое хозяйственное и просветительное начинание Дома литераторов подозрительным недоброжелательством, как новый опыт скрытой "контрреволюции". Вся тяжелая дипломатическая борьба за существование учреждения ложилась на плечи А.Е. Кауфмана, равно как в материальной борьбе, - до изнеможения сил, - крутились, вертелись Б.О. Харитон, В.Б. Петрищев, Н.М. Волковыский. Ведь главным условием независимости Дома литераторов была его материальная самостоятельность: он не получал от советской власти никаких субсидий. Бился как рыба об лед, но обходился своими средствами, посильно питая 570 человек из еще уцелевшей петроградской интеллигенции. Не знаю, так ли обстоит все это дело и теперь. Судя по некоторым корреспонденциям советской печати, соглашательские элементы как будто успели проникнуть даже и в крепкие недра Дома литераторов. А дружный комитет его растерял за 1921 год ровно четверть своих членов: ушли в могилу Блок, скончавшийся от голодного истощения, расстрелянный Гумилев и замученный непосильным трудом и волнениями - жертва болезни сердца - Кауфман. Ушли в эмиграцию Ремизов и я. Но в конце августа Дом литераторов стоял на своей позиции крепко. Его общее собрание и выборы выказали большую стойкость и единодушие литературной организации, спаянность которой выкована была опять-таки прежде всех и больше всех неотступно настойчивым молотом А.Е. Кауфмана. Он бил мягко, но упорно и в одну точку, и она поддавалась ему, может быть медленно, но верно и прочно.

В своих хлопотах и ходатайствах за погибающих, в своих усилиях накормить голодающих Абрам Евгениевич не знал утомления, не считался с самолюбием, удивлял долготерпением. Он не был ни большим писателем с всемирно прославленным именем, ни рекламистом, "добрые дела" которого эффектно совершаются в стеклянном доме, сопровождаемые трубными звуками на всю Европу и Америку. Всего лишь за несколько месяцев до смерти имя А.Е. Кауфмана, как человека, самоотверженно работающего на спасение русской интеллигенции, едва-едва начало проникать в западноевропейские круги. Я живо помню восторг и трогательное недоумение Абрама Евгениевича, когда Дом литераторов совершенно неожиданно получил на его имя первую американскую посылку. Помню его бурное негодование и борьбу, когда на посылку эту наложил было свою цепкую лапку пресловутый глава Дома ученых г. Роде (тот самый, по имени которого это учреждение выразительно слывет в Петрограде "Роде-вспомогательным заведением"). Помню его неутомимый труд, внимание и мелочную щепетильность, когда, отвоевав драгоценную посылку, он старался разделить ее содержимое между наиболее нуждающимися в помощи.