I
Скончался Полонский. Немного найдется грамотных людей на Руси, для кого бы весть эта оказалась темным словом, ничего не говорящим мысли и чувству. Поэт четырех поколений, кому не был он знаком с детства? Кому из нас на заре нашей грамотности не рассказал он через Паульсона или Ушинского о том, как "ночью в колыбель младенца месяц луч свой заронил", о том, как камни пустыни грянули "аминь" в ответ на вещее слово Бэды-проповедника о Боге, распятом за наши грехи? Кто из нас в юности не грустил и не смеялся до слез над похождениями "Кузнечика-музыканта"? А неграмотная Русь, хоть и не дошло до нее имя Полонского, все же распевает в медвежьих углах своих:
В одной знакомой улице
Я вспомню старый дом,
С высокой, темной лестницей,
С завешенным окном...
Либо поет про русую головку, мелькающую в тени за окном; либо -- про костер цыганки, что "в тумане светит, искры гаснут на лету..."
Ушел из мира "сей остальной из стаи славной!.." Смерть Полонского вызывает не острую, жгучую скорбь с ропотом на судьбу, порвавшую нить жизни талантливого человека,-- жизнь поэта была долга, обильна трудом и плодоносна; закрывая глаза, он с чувством глубокого удовлетворения нравственного мог сказать о себе, что "свершил в пределе земном все земное".
Якова Петровича причисляли к лику "парнасцев" русской поэзии. Когда надо было укорить последнюю за внедрившуюся в нее "тенденцию" и "гражданскую скорбь", -- в числе других жрецов "чистой поэзии" -- выставлялось имя Полонского -- выставлялось почетно, на одном из первых мест. Майков, Полонский и Фет лет тридцать подряд провозглашались как бы знаменоносцами "искусства для искусства". На пятидесятилетнем юбилее Полонского Майков торжественно провозгласил
тост примерный