Пасха - самый волнующий и потому и самый любимый детский праздник. Его необычная ночная торжественность и резкие контрасты с Страстною неделею будят в младенческих душах нетронутые глубины первых удивлений. Почти каждый вспомнит из своего детства философские моменты, вызванные пасхальной ночью, как толчки либо к религиозному экстазу, либо к религиозной полемике.
Елки забываются, Пасху помнишь всю жизнь. Я помню все свои детские Пасхи начиная с самой плачевной: в городе Мосальске, когда я горел в кори и горько ревел, что хочу со всеми в церковь, а А.И. Чупров и мать моя (его родная сестра), тоже чуть не ревя, доказывали мне, что я ошибаюсь, и Пасха уже давно прошла, и никакого праздника нет, и потому надо смирно лежать в постели, пить малину и потеть под семью одеялами.
Когда мне было шесть лет, я выучил наизусть пасхальные сцены "Фауста" Гете по переводу Павлова из растрепанного "Русского вестника" в зеленом переплете. До самого первого звона читал я их вслух отцу моему - в старом монастырском доме Мещовского духовного училища. Это было хорошо и красиво. Навсегда осталось, как Гейне сказал бы, расцветающим воспоминанием печального сердца.
Вообще Пасха - единственный праздник, романтическая красота которого переживает победу материалистического мировоззрения. Отблеск ее в душе, знающей этот праздник с детства, остается до конца дней поэтическою привычкою, почти потребностью. Чупров и Чехов, два позитивиста до мозга костей, оба москвичи, любили встречать пасхальную ночь в Кремле. Правда, и красота же - эта московская пасхальная ночь! Чернышевский также никогда не пропускал пасхальной заутрени.
Жаль, что русские композиторы мало использовали русскую пасхальную ночь как симфоническую тему. Ликующая поэзия Иоанна Дамаскина, великолепный пафос Иоанна Златоуста, народные волны крестных ходов, вопли хоров, малиновые звоны колоколов и громы салютующих пушек, - какие огромные и светло-пестрые настроения для музыкального торжества, какая широкая гармоническая и инструментальная программа! "Светлый праздник" Римского-Корсакова, конечно, мастерски сделан, но, по правде сказать, несколько суховато.
Замечательно, что самое мрачное и самое веселое, что есть в церковной поэзии: чин отпевания и пасхальная служба, - созданы вдохновением одного же творца: Иоанна Дамаскина. Вот - громадный лирик. Если вчитываться в эти великолепные песни, поражаешься реализмом их поэзии. Иоанн Дамаскин был сириец. Он еще застал, быть может, время, когда страстный, полудикий народ-солнцепоклонник в отчаянии погребал в землю безвременно погибшего Адониса и пьянел до безумия в мистических восторгах, когда Солнце-Адонис воскресал. Говорят, что в Иерусалиме пасхальная ночь и теперь - чудо массового экстаза, быстро проходящего всю гамму страстей от глубочайшего отчаяния до восхищений, отнимающих ум, потрясающих неистовые толпы буйственным пьянством духа. Я не был в Иерусалиме, но пережил подобную пасхальную ночь в македонском Монастыре (Битолии) в 1901 году. Было поразительно красиво и дико, но впечатление получалось совершенно языческое. Сверкающие образы Адониса или Озириса вставали в памяти среди воплей и факелов легче, чем лик Христа.
Из музыкальных отголосков на пасхальные мотивы я больше всего люблю "Христос воскресе" в "Детских песнях" А.С. Аренского. Вообще, какую силу потеряли мы в этом преждевременно погибшем человеке. Антоний Степанович Аренский мог бы быть Антоном Павловичем Чеховым музыки. К сожалению, он не понимал своего композиторского таланта в той мере, как понимал свой литературный талант Чехов.
Последний всю жизнь мечтал написать роман, но не написал; и остерегался писать, боясь понапрасну истратить силы и не оправдать высоких ожиданий публики. Аренский - быть может, самый интимный композитор со времен Шопена - имел влечение, род недуга, писать огромные оперы, скучные, как пустыни, и не весьма богатые оазисами. Славянин до глубин души, в каждой ноте, в каждом звуке он вдруг музыкально эмигрировал в Индию, которой не знал иначе как по картинкам, и написал "Наля и Дамаянти". Эта опера-слон вполне оправдывает слова Гейне: "Поэма о Нале и Дамаянти замечательна тем, что гуси в ней гораздо умнее людей, а люди ведут себя как настоящие гуси".
Вот я вспомнил о Пасхе в Монастыре. Я был там тогда гостем русского консула А.А. Ростковского, трагическая кончина которого в скором последствии наделала немало шума и едва было не вызвала международных осложнений: он был застрелен турецким часовым, фанатиком-албанцем. Даты больших праздников - своего рода поминанья за упокой. Начнешь вспоминать, когда с кем проводил эту ночь, - могилы, могилы, могилы...
В Печерском Патерике есть рассказ, что однажды на Пасху диакон, кадя среди гробниц в пещерах, осмелился воскликнуть к мертвецам: