80-е годы. Москва. Еду Моховою. Вижу: против университета вылез из собственной коляски и среди улицы качается, как былинка под ветром, пресловутый на всю Россию Михайло Алексеевич Хлудов. Кучер в ужасе. А "сам" орет:
-- Извозчик! Извозчик! Окликаю:
-- Миша, что с тобою?
-- Желаю ехать на извозчике! Мой подлец не везет... Я его... в Туркестан!
-- Помилуйте, - оправдывается отчаянный возница. - Ежели они теперича в таком - изволите заметить - виде, а желают, между прочим, чтобы в зоологический сад?!
-- Зачем тебе в зоологический сад, Миша?
-- Желаю, чтобы для праздника... супруге... слоновье яйцо! Насилу я убедил его, черта, что слоны яиц не несут. Да и то он представлял возражения.
Тоже помер давно. Бедный богатый Иорик! Где твои миллионы? твои дворцы? твои ручные тигры? твои прихлебатели? твои любовницы? твоя красавица-жена, которая не сошла с ума из-за безобразий твоих только потому, что ты сам поторопился с ума сойти? Что обнаружилось... в Венеции! Запер супругу в шкаф с драгоценной хрустальной посудой и давай его трясти, радуясь, что хрусталь бьется вдребезги, а Вера Александровна под блестящим стеклянным дождем мечется в ужасе, не в силах выйти. Хорошо, что услыхали ее вопли, прибежали на голос и отняли. Как она, злополучная, не изрезалась, - чудо!
Прелестны и веселы были в конце 70-х и даже в начале 80-х годов московские пасхальные гулянья под Девичьим, еще не задавленные полицейскою подозрительностью. Я описал их в своих "Восьмидесятниках". В Петербурге я застал еще балаганы Царицына луга, с дедами и пр., но в Москве эти гулянья были как-то дружнее и простодушнее, "землянее", что ли. В Питере гулял сплошь город, в Москву откуда-то издали еще сочилась деревня.
Удивительнейшая этнографическая Пасха была у меня в Париже, когда я "жил принцем" в Отейль на Вилле Монморанси. Разговлялось 27 человек, но христосоваться было некому и не с кем, ибо... 26 евреев!