— Потанцовалъ я вокругъ дяденькина одра то! — угрюмо возразилъ Симеонъ.
— Да, — но Мерезовъ былъ фаворитъ, a васъ, Сарай Бермятовыхъ, покойникъ терпѣть не могъ, это всѣ знали.
Симеонъ поднялъ на Вендля взглядъ — торжествующій, ясный, ястребиный взглядъ хищника, зажавшаго въ когтистыя лапы свои неотъемлемую добычу.
— Вольно же дураку Мерезову, когда богатый дядя умираетъ, рыскать гдѣ то тамъ въ Монтекарло или по парижскимъ бульварамъ.
Вендль невольно отвелъ глаза. Жесткій, холодный взглядъ, тяжелый, хладнокровно ненавистный голосъ нехорошо давилъ на его мягкую добродушную натуру. Презрѣніе этого грубаго побѣдителя къ простосердечному побѣжденному оскорбило его деликатность. Ему захотѣлось слегка наказать злые глаза за жестокость, голосъ за спокойствіе торжествующей ненависти.
— Обставился ты недурно, — насмѣшливо сказалъ онъ, — но одной вещицы y тебя въ кабинетѣ не хватаетъ.
— Именно? — насторожился Симеонъ.
— Хорошаго портрета Эмиліи Ѳедоровны Вельсъ. Я бы, на твоемъ мѣстѣ, стѣнной заказалъ и рядомъ съ иконами его во весь ростъ въ кіотъ поставилъ.
Всѣ эти ироническія слова Симеонъ выслушалъ совершенно невозмутимо.
— Не спорю, подрадѣла она мнѣ вояжемъ своимъ, — равнодушно согласился онъ.