— Особенно при твоемъ характерѣ.
— Каждый день, каждый часъ я дрожалъ, — говорилъ Симеонъ, и голосъ его, въ самомъ дѣлѣ, дрогнулъ на словахъ этихъ, — что дядя смѣнитъ гнѣвъ на милость, и господинъ Мерезовъ пустить меня босикомъ по морозу.
— Я не выдержалъ бы! — улыбнулся Веядль. — Чертъ и съ наслѣдствомъ!
— Два года я сидѣлъ, какъ въ помойной ямѣ. Только и глотнулъ свѣжаго воздуха, когда ѣздилъ въ Казань, по старикову же приказу, продавать домъ.
— Мерезовъ тогда былъ уже за границей? — послѣ нѣкотораго молчанія, спросилъ Вендль.
Симеонъ опять пожалъ плечами: какъ, молъ, этого не понимать?
— Развѣ иначе я рискнулъ бы уѣхать? И то лишь потому рѣшился, что могъ приставить къ кладу своему надежнаго дракона.
— Любезновѣрную Епистимію? — засмѣялся Вендль.
— Да. У нея къ фамиліи нашей — собачья привязанность.
— A къ тебѣ наипаче?