Симеонъ тоже удостоилъ улыбнуться,
— Ко мнѣ наипаче.
— Шаливали смолоду-то, — я помню!
— Студенческихъ дней моихъ утѣшительница! — презрительно скривился Симеонъ.
Вендль вздохнулъ.
— Романтизмъ этотъ въ ихней сестрѣ какъ-то долго живетъ.
Симеонъ согласно двинулъ бровями.
— И въ дѣвкахъ-то изъ-за меня осталась. Горда была, что съ бариномъ любилась, такъ не захотѣла уже итти въ чернь.
Примолкли, и оба долго слушали тихій, мягкій бой столовыхъ французскихъ часовъ, изображавшихъ Сатурна, тоскливо махающаго надъ Летою маятникомъ косою, каждый отдѣльно думая свои отдѣльныя думы.
— Ты въ ней вполнѣ увѣренъ? — возвысилъ голосъ Вендль, и было въ тонѣ его нѣчто, заставившее Симеона насторожиться. Онъ подумалъ и отвѣчалъ медленно, съ разстановкой: