— Вполнѣ вѣрить я не умѣю никому.
Примолкли. Симеонъ ждалъ, a Вендль конфузился.
— Объ этой казанской поѣздкѣ твоей сплетни ходятъ, — нерѣшительно намекнулъ онъ, наконецъ. Симеонъ пренебрежительно отмахнулся.
— Знаю. Чепуха.
Но Вендль ободрился и настаивалъ.
— Увѣряютъ, будто старикъ въ твое отсутствіе переписалъ-таки завѣщаніе въ пользу Мерезова.
— Гдѣ же оно? — усмѣхаясь, оскалилъ серпы свои Симеонъ.
— То-то, говорятъ, твою Епистимію надо спросить.
Послѣдовало молчаніе. Сатурнъ стучалъ надъ Летою косою. И когда онъ достучалъ до боя, и часы стали звонить восемь, Симеонъ, медленно ходившій по кабинету своему, медленно погасилъ въ пепельницѣ докуренную папиросу и заговорилъ глухо и важно:
— Борьба за состояніе покойнаго дяди изсушила мое тѣло, выпила мою кровь, отравила мой умъ, осквернила мою душу. Если-бы дядя, послѣ всѣхъ жертвъ моихъ, угостилъ меня такимъ сатанинскимъ сюрпризомъ, я, можетъ быть, задушилъ бы его, либо Ваську Мерезова, я, можетъ быть, пустилъ бы себѣ пулю въ лобъ. Но выкрасть завѣщаніе… брр… Я, милый мой, Сарай-Бермятовъ.