— A въ преувеличеніяхъ ты самъ виноватъ, потому что они тебѣ нравятся…
— Скажите, какой сердцевѣдъ! — отозвался Модестъ съ искусственнымъ смѣхомъ.
Но Матвѣй спокойно повторилъ.
— Да, Модя, нравятся. Я не знаю почему, но въ послѣднее время встрѣчаю ужасно много людей, которымъ нравится, чтобы ихъ считали жестокосердными злодѣями, безчувственными развратниками и сладострастными Карамазовыми… Ты, къ сожалѣнію, изъ нихъ.
— Изъ нихъ? — насильственно усмѣхнулся Модестъ. — Это прелестно — твое обобщеніе: изъ нихъ… До сихъ поръ я имѣлъ слабость думать, что я самъ по себѣ… единица… Оказывается, я — дробь, часть какого то неопредѣленнаго цѣлаго… «изъ нихъ»… Гм…
— Нѣтъ, нѣтъ, — въ невинности душевной поспѣшилъ успокоить его Матвѣй, — ты напрасно боялся и обособлялъ себя… Такихъ сейчасъ множество, безконечное множество…
— Молчи! — едва не крикнулъ ему Модестъ, чувствуя судорогу бѣшенства въ горлѣ и видя зеленыя облака, заходившія передъ глазами. Но во время сдержался, перевелъ злобный окрикъ въ кашель и, прикрывъ лицо рукавомъ, будто отъ яркаго свѣта лампы, слушалъ, притаясь, и думалъ, во внутреннемъ кипѣніи, будто въ немъ съ какихъ-то органовъ самолюбія заживо кожу снимали:
— Везетъ же сегодня мнѣ… разжалованному Мефистофелю… ну-съ, дальше? — думалъ онъ. A Матвѣй говорилъ:
— Я увѣренъ, что, какія бы нехорошія вещи ты ни говорилъ, — быть можетъ, иногда ты ихъ даже дѣлалъ, — это въ тебѣ не твое главное, это — сверху, это — не ты…
— Я не я, и лошадь не моя! — презрительно бросилъ Модестъ, притворяясь, будто согласенъ.