— Ты можешь вовлечься во что либо отвратительно грязное, сальное, унижающее твою человѣчность. Но я увѣренъ: если-бы случай или чья либо злая воля поставили тебя лицомъ къ лицу съ конечнымъ грѣхомъ и зломъ…
— Чья-либо? — усмѣхнулся Модестъ. — A не своя собственная?
— Твоя собственная воля никогда тебя на такой конецъ гибели не приведетъ.
Модестъ круто повернулся носомъ къ стѣнѣ.
— Ну, конечно! — пробормоталъ онъ, — гдѣ же мнѣ… Перъ Гюнтъ! Ну-съ, такъ лицомъ къ лицу съ конечнымъ грѣхомъ и зломъ.
— Я увѣренъ, что ты найдешь въ себѣ силу предъ ними устоять… и повернуть на другую дорогу.
— То-есть — струсить, — горько переводилъ себѣ Модестъ.
— И, быть можетъ, только тогда ты найдешь въ себѣ себя самого. Потому что вѣдь ты себя совершенно не знаешь и собою себя обманываешь. Ты совсѣмъ не Мефистофель какой-нибудь…
— Слышалъ уже сегодня! знаю!
— Не Донъ-Жуанъ, не Неронъ, не Фоблазъ…