— Итакъ — «руку, товарищъ»?
— Нѣтъ… подожди… я долженъ расмыслить наединѣ, посовѣтоваться съ своею совѣсть глазъ на глазъ…
— Развѣ она y тебя, святъ мужъ втроемъ разговаривать не умѣетъ? — непріятно улыбнулся Модестъ: ему досадно было, что онъ не сразу убѣдилъ Матвѣя, и тотъ, при всей довѣрчивости своей, все еще чувствуетъ въ его откровенностяхъ какіе-то далекіе разставленные силки…
Матвѣй грустно отвѣтилъ:
— Какъ y большинства людей… Ты не сердись, что я не спѣшу… Мнѣ люди дороги, но одиночество — какъ вдохновеніе.
Модестъ принялъ равнодушный видъ.
— О, мнѣ все равно… когда хочешь… завтра… послѣзавтра… черезъ недѣлю… черезъ двѣ недѣли… Мнѣ все равно… Я вѣдь для тебя же…
— Ты пожалуйста не подумай, что какое-нибудь недовѣріе… — смущенно бормоталъ Матвѣй. — Просто… Ну, словомъ, я очень, очень тебѣ благодаренъ… И не ожидалъ никакъ… И… пожалуйста, Модестъ, не сердись!
— Да не сержусь я… Нисколько не сержусь… 3а что? Твое дѣло! Чудакъ ты!
Когда Модестъ, волоча плэдъ, возвращался отъ Матвѣя въ спальню свою, злобною ироніей играла улыбка на блѣднозеленомъ, въ лучахъ разсвѣта, усталомъ, съ черными подглазинами, лицѣ его и думалъ онъ, бережно сгибая ноющія, будто ватныя, колѣна: