Матвѣй опять не обратилъ вниманія на двусмысленность его словъ и говорилъ, съ горящими глазами:
— Не надо налагать на себя оковы, обманываться нерушимостью обязательствъ и клятвъ. Человѣкъ долженъ быть свободнымъ и другого человѣка свободнымъ же оставлять. Пусть отношенія будутъ не связаны и правдивы. Какъ бы они ни были худы, все же лучше обмановъ предвзятости. Отойти отъ человѣка съ разбитымъ сердцемъ — больно. Отойти съ сердцемъ, облитымъ помоями лжи, ужасно, грязно, жестоко…
— Повторяю тебѣ: довѣрь эти отношенія мнѣ, — и я устрою ихъ въ лучшемъ и красивѣйшемъ видѣ, въ какомъ только они возможны… Что, въ самомъ дѣлѣ! Надо же и мнѣ когда-нибудь сдѣлать, такъ называемое, доброе дѣло… И вотъ что, Матвѣй: я хотѣлъ бы, чтобы, во-первыхъ, этотъ разговоръ нашъ остался между нами…
Матвѣй согласно кивнулъ.
— Во-вторыхъ, чтобы вся эта наша, такъ сказать, антреприза была предоставлена исключительно мнѣ, и даже ты самъ не подавалъ бы вида, что о ней знаешь, — не только другимъ… ну, Виктору хотя бы… Ивану, Симеону, Зоѣ… но и самой Аглаѣ, самому Григорію… понялъ? обѣщаешь? Покуда, словомъ, они сами съ тобою не заговорятъ… Понялъ?
— Я понялъ, но зачѣмъ тебѣ это? Я не люблю тайнъ… У меня ихъ нѣтъ…
— Затѣмъ, чтобы предразсудки и глумленія не окружили моего плана съ первыхъ же шаговъ… Онъ, планъ мой, пойдетъ по очень тонкому канату и въ разрѣзъ со взглядами и мнѣніями многихъ, если не всѣхъ… Мы говорили о демократическомъ бракѣ. На словахъ то и въ отвлеченномъ представленіи восхвалять его — много мастеровъ и охотниковъ. Но — когда — «угодно ль на себѣ примѣрить»? — когда демократическій бракъ становится вдругъ конкретною возможностью въ твоемъ собственномъ домѣ, — тутъ, братъ, нужно вотъ такое истинно реальное отреченіе отъ предразсудковъ, какъ y насъ съ тобою… Не то, что бояринъ Симеонъ, но даже офицеръ Иванъ, на что смиренъ, и тотъ, можетъ быть, противъ насъ на стѣну полѣзетъ…
— Ты правъ.
— Конечно, правъ. Я всегда правъ. Ты меня не знаешь близко, a я — предусмотрительный человѣкъ, благоразумный… Надо беречь отъ дурныхъ и завистливыхъ воздѣйствій и вліяній и ихъ договоръ, и собственную совѣсть… Если я самостоятельно проиграю свою игру, это будетъ честное несчастіе, въ которомъ я предъ жертвами проигрыша неповиненъ и могу смѣло смотрѣть имъ въ глаза. Но, если я не сумѣю уберечь ихъ отъ зависти, злобы, предательства, ревности, насмѣшекъ, то я окажусь не только плохимъ игрокомъ, но и мошенникомъ, обманщикомъ, вполнѣ достойнымъ, чтобы его ненавидѣли и презирали, какъ измѣнника, — именно, какъ ты выразился, видящаго въ людяхъ что-то вродѣ пѣшекъ, передвигаемыхъ ради его выгоды или забавы.
— Ты правъ, — прервалъ его Матвѣй. — Ты, мнѣ кажется, правъ…