— Ну, этого вамъ сейчасъ лучше бы не поминать, — прерывисто сказала она, смачивая языкомъ высохшія отъ гнѣва губы. — Да! Не поминать!
Симеонъ отвернулся, пристыженный.
— Ты, однако, не вскидывайся… что такое! — проворчалъ онъ въ опасливой досадѣ.
A она медленно шла къ нему, потягивая концы шали своей, свѣтила глазами и говорила, будто дрожала въ рояли печальная мѣдная струна:
— Гдѣ болѣло, — хоть и зажило, это мѣсто оставь, ногтемъ не ковыряй…
Симеонъ сѣлъ и сердито ударилъ ладонью по колѣну.
— Такъ и ты не ерунди! — прикрикнулъ онъ, — въ загадки пришла играть? Есть дѣло, — ну, и говори дѣло. A то…
Епистимія остановилась y новаго, столь драгоцѣннаго Симеону, книжнаго шкафа и, взявшись рукою за колонку его, заговорила, въ упоръ глядя на Симеона, — ровно, ясно, внятно, какъ монету чеканила. Оскорбленіе выжгло изъ нея послѣднее смущеніе и страхъ. Она уже нисколько не боялась Симеона и думала только о томъ, что, вотъ, сейчасъ она его, гордеца проклятаго, срѣжетъ по-своему и ужъ теперь — шалишь! она оправилась и собою владѣетъ! — мало что срѣжетъ, a и скрутитъ — оскорбительно и больно.
— Свахою прихожу къ вамъ, Симеонъ Викторовичъ, — любезно и пѣвуче чеканила она звонкія ехидныя слова. — На счетъ сестрицы вашей, Аглаи Викторовны. У васъ товаръ, y насъ купецъ. Ваша дѣвица на выданьи, a нашъ молодецъ на возрастѣ. Племянникъ мой, Григорій Евсѣичъ, руки проситъ, челомъ бьетъ…
Симеонъ, въ долгомъ молчаніи, такомъ мертвомъ, будто никто и не дышалъ уже въ комнатѣ, — и только часовой Сатурнъ тихо и мѣрно щелкалъ надъ Летою косою своею, — медленно поднялся съ дивана своего, бѣлый въ лицѣ, какъ полотно. Епистимія смотрѣла на него въ упоръ, и страшный взглядъ его не заставилъ ее ни дрогнуть, ни отступить ни шага. Онъ отвернулся, вынулъ портсигаръ, закурилъ папиросу и, послѣ нѣсколькихъ затяжекъ, тяжелыми, рѣшительными шагами, подошелъ къ письменному столу, на которомъ блестѣлъ ключъ отъ двери… Сатурнъ махалъ косою… Все молча, докурилъ Симеонъ папиросу свою и, лишь погасивъ ее въ пепельницѣ, уставилъ холодные, уничтожающіе глаза на зеленое лицо Епистиміи и — голосомъ, нѣсколько охриплымъ, но ровнымъ и спокойнымъ — произнесъ: