— Возьми ключъ. Я далъ тебѣ слово, что не трону тебя. Поди вонъ.
Свѣтъ не измѣнился въ глазахъ Епистиміи, въ лицѣ не дрогнула ни жилка. Медленно и спокойно подошла она за ключемъ, медленно и спокойно прошла къ двери и только, когда вложила ключъ въ замочную скважину, вдругъ, съ правою рукою на немъ, еще разъ обернулась къ Симеону съ усмѣшливымъ вызовомъ:
— А, можетъ быть, еще подумаете?
Симеонъ, вмѣсто отвѣта, показалъ ей рукою на портретъ на стѣнѣ.
— Если-бы на моемъ мѣстѣ былъ покойный папенька, онъ не посмотрѣлъ-бы на новыя времена, на всѣ ваши революціи и конституціи. Изъ собственныхъ рукъ арапникомъ шкуру спустилъ-бы съ тебя, негодяйки, за наглость твою.
Какъ ни рѣшительно было это сказано, — «эге! разговариваешь!» — быстро усмѣхнулась въ себѣ Епистимія и, безъ приглашенія, сама, отошла отъ двери и стала на прежнее мѣсто y шкафа.
— Время на время и человѣкъ на человѣка не приходится, — спокойно возразила она. — Съ папенькою вашимъ мнѣ торговаться было не о чемъ, a съ вами есть о чемъ.
Обычная судорога не дергала, a крючила щеку Симеона и правый глазъ его тянуло изъ орбиты, когда онъ, напрасно зажигая трясущуюся въ рукѣ папиросу, заикался и хрипѣлъ:
— Шкура! Продаешь мнѣ собственное мое состояніе за безчестіе сестры моей?
— Чести Аглаи Викторовны я ничѣмъ не опозорила. Это вы напрасно.