— Вотъ какъ?… Ты находишь? Вотъ какъ? Не честь ли еще дѣлаешь? Дьяволъ!
— Мы люди простые, маленькіе, но смотрѣть вверхъ намъ никто запретить не можетъ. Попытка не пытка, отказъ не торговая казнь. Аглаю Викторовну я уважаю настолько, что и другого кого въ этомъ домѣ поучить могу. Но сватать Гришу я, Симеонъ Викторовичъ, вольна — хоть къ самой первой во всѣхъ Европахъ принцессѣ.
— Отъ твоей холопской наглости станется! — рванулъ Симеонъ.
Епистимія, не отвѣтивъ ни слова, не удостоивъ его взглядомъ, поддернула шаль свою и, повернувшись, какъ автоматъ, пошла къ двери…
— Стой! — заревѣлъ Симеонъ, бросаясь за нею изъ за письменнаго стола.
Она возразила, съ рукою на ключѣ:
— Что — въ самомъ дѣлѣ? У меня тоже своя амбиція есть. Холопка, да наглянка, да дура, да негодяйка. Не глупѣе васъ, и честность въ насъ одна и та же. Ежели вы намѣрены такъ, то вѣдь мнѣ и наплевать: могу все это дѣло оставить…
A онъ, въ безумномъ, озвѣренномъ бѣшенствѣ, трясся передъ нею, коверкался лицомъ, вывертывалъ глаза, скалилъ серпы зубовъ своихъ, колотилъ кулакомъ по ладони и шипѣлъ, не находя въ себѣ голоса:
— Къ Васькѣ перекинешься, тварь? къ Мерезову?
Епистимія отвѣчала внушительно и вѣско: