— Сказать ей или нѣтъ, что Эмилія надумалась тоже сватать Аглаю за Мерезова? — размышлялъ Симеонъ, машинально изучая глазами на обивкѣ дивана лучеобразныя морщины коричневой кожи, складками сбиравшейся къ пуговицѣ. Пугнуть? Нѣтъ, погоди… Не такъ y меня хороши карты, чтобы всѣ козыри на столъ… Это — тузъ про запасъ… Покуда можно, придержимъ — поиграемъ въ темную… И сказалъ вслухъ:
— A кто порукою, что ты меня не надуешь?
Епистимія засмѣялась.
— То есть какъ же это — вы предполагаете — я могу васъ надуть?
— Очень просто: Аглаю я за племянника твоего выдамъ, a ты мнѣ, завѣщаніе не возвратишь и будешь терзать меня по прежнему — какъ теперь мучишь.
— A какая мнѣ тогда польза васъ надуть? Если Аглаечка выйдетъ замужъ за моего Григорія, то прямая наша выгода — не разорять васъ, a чтобы вы, напротивъ, состояніе свое упрочили и какъ можно цѣлѣе сохранили. Потому что свояки будемъ. Какъ вы насъ тамъ ни понимайте низко или высоко, любите, не любите, a свой своему поневолѣ братъ, и отъ вашего большого костра мы тоже нѣтъ-нѣтъ, да уголечками погрѣемся… Да будетъ ужъ вамъ лежать-то! Какіе узоры на диванѣ нашли? Я же отъ васъ обругана, я же осмѣяна, да вы же мнѣ трагедію представляете! Эхъ, Симеонъ Викторовичъ! Грѣшно вамъ воображать меня злодѣйкою своею… Старымъ попрекнули… Кабы я стараго-то не помнила, развѣ такъ-бы съ вами поступила? Чего я отъ васъ прошу? Того, что вамъ совсѣмъ не нужно, только лишній грузъ на рукахъ? Что вы, — скажите, — любите, нешто, ее, Аглаечку-то? бережете очень? Ничего не бывало: одна дворянская фанаберія въ васъ взбушевалась… Кабы другая-то на моемъ мѣстѣ оказалась, былого не помнящая, молодыми чувствами съ вами не связанная, она бы васъ, какъ орѣшекъ отъ скорлупки облупила, да и скушала… A я съ вами — вотъ она вся, прямикомъ, какъ на ладони, на всей моей искренней чести… Чтобы мнѣ было хорошо, да и вамъ не худо… Чего намъ ссориться-то? Слава тебѣ, Господи! Не первый годъ дружбу ведемъ, — y насъ рука руку завсегда вымоетъ.
Симеонъ повернулся къ ней, злобно, печально улыбаясь.
— Соловей ты, мой соловей! голосистый соловей! — произнесъ онъ съ глубокимъ, насквозь врага видящимъ и не желающимъ того скрывать, сарказмомъ.
— Вы не издѣвайтесь, a вѣрьте, — серьезно возразила Епистимія, вставая, чтобы дать ему мѣсто — опустить съ дивана ноги на полъ.
— Хорошо. Попробую повѣрить. Ну, a теперь — слушай и ты меня, прекрасная моя синьора! Предположимъ, что ты настолько забрала меня въ когти свои, и что я окажусь такой подлецъ и трусъ; пожертвую этому проклятому наслѣдству ни въ чемъ неповинною сестрою моею и соглашусь утопить ее за твоимъ хамомъ-племянникомъ…