— Я вѣнцомъ не тороплю. Только бы съ вами, — старшимъ, — между собою дѣло рѣшить и по рукамъ ударить. И Аглаечка молода, и Гриша не перестарокъ. Сколько угодно буду терпѣть, лишь бы свыклись, и сталось, какъ я хочу, благое дѣло.
Симеонъ усмѣхнулся, съ презрительнымъ сомнѣніемъ качая черною, стриженою головою, на которой чуть оживало и находило обычныя смуглыя краски измученное, желтое, татарское лицо.
— Долго тебѣ ждать придется!
— A, батюшка! — выразительно и настойчиво, съ подчеркиваніемъ подхватила Епистимія. — Тутъ ужъ и на васъ будетъ наша надежда, и вы старайтесь, Симеонъ Викторовичъ, батюшка мой. Мы съ своей стороны будемъ рѣпку тянуть, a вы съ своей подталкивайте…
Симеонъ раздумчиво прошелъ къ письменному столу своему…
— Какъ нибудь обойдусь, вывернусь, надую… — прыгало и юлило въ его растревоженномъ, разгоряченномъ умѣ. — Во всякомъ случаѣ, это ея согласіе ждать очень облегчаетъ мое положеніе и открываетъ возможности… Неужели это опять какой-нибудь подвохъ? Ну, если и такъ, то онъ не удастся… Хитра, хитра, a изъ капкана меня выпускаетъ… уйду!
A вслухъ говорилъ:
— Ты не забывай, что въ этомъ случаѣ мой голосъ — не одинъ. Вопросъ фамильный. У Аглаи, кромѣ меня, четыре брата, каждый имѣетъ право свое слово сказать…
Епистимія отвѣтила презрительною улыбкою:
— Э, Симеонъ Викторовичъ! Не вамъ бы говорить, не мнѣ бы слушать. Если будетъ Аглаечкино согласіе, да вы благословите, такъ остальнымъ то — каждому — я найду, чѣмъ ротъ замазать… Вы за себя рѣшайте, до прочихъ мой интересъ не великъ.