— Какое мое сокрытіе? — все тѣмъ же ровнымъ тономъ сказала она. — Документъ понимать я не могу. И грамотѣ то едва смыслю. Велѣлъ мнѣ покойный баринъ бумагу хранить, — я и храню, покуда начальство спросить.
Симеонъ даже ногою топнулъ.
— Опять — покуда! Дьяволъ ты жизни моей!
Епистимія продолжала тихо и ровно:
— Кабы еще я въ вашемъ, нынѣшнемъ завѣщаніи хоть въ рублѣ. помянута была. A то напротивъ. По той, мерезовской, бумагѣ покойникъ мнѣ тысячу рублей награжденья отписалъ, a я, дуреха, и понять того не смогла, — не предъявляю. Это и слѣпые присяжные разобрать должны, что моей корысти скрывать тутъ не было ни на копейку.
Горько и притворно засмѣялся Симеонъ:
— Что тебѣ теперь тысяча рублей, когда ты съ меня, что захочешь, то и снимешь!
Епистимія освѣтила его таинственными огнями голубыхъ очей своихъ.
— Я, покуда, ничего не просила, — тихо и почти съ упрекомъ произнесла она.
Но Симеонъ уже не слушалъ. Онъ кружился по кабинету и съ укоромъ твердилъ: