Симеонъ закурилъ папиросу и учительно возразилъ:
— Всякій обязательный трудъ можно обратить въ излюбленный. Надо только придать ему излюбленную цѣль.
— То есть? — спросилъ, будто полчаса пробилъ, Клаудіусъ.
— Цѣль, способную раскалить въ человѣкѣ величайшую пружину воли: эгоизмъ любимой страсти. Чтобы изъ статическаго состоянія онъ перешелъ въ динамическое, изъ недвижимаго сбереженія силъ въ энергію дѣятельнаго достиженія.
Грубинъ зѣвнулъ.
— Вы, Симеонъ Викторовичи, сегодня говорите, будто русскій магистрантъ философскую диссертацію защищаетъ. Оставьте. Я двѣ ночи не спалъ.
Но Симеонъ курилъ, посмѣиваясь, и говорилъ:
— Вы всѣ нехристи и безбожники…
— Меня исключи, — остановилъ Матвѣй.
— Его исключи: онъ еще донашиваетъ ризы божескія, — глумясь, подхватилъ Немировскіи.