Но страшна тебе смерть благородная!
Уходи, уходи! Нам противны, смешны
Оправданья твои малодушные...
На Некрасова укоризненно смотрели со стен портреты друзей, "в цвете лет" павших "жертвою злобы, измен", укоризненно -- за то, что "песни вещие их не допеты". Видения, которыми мучила себя неугомонная, преувеличенная, гипертрофированная совесть Якубовича, были гораздо грознее. Его вспоминающая мысль всегда жила лицом к лицу с призраками страшных смертей "Забытого мира" -- и мучит она себя не "вещими песнями недопетыми", но жизнью недожитою. Мучит напрасно -- скажет объективно наблюдающий со стороны спокойный читатель. Но тем более ужасно, если есть в нем субъективная повелительность к подобному "напрасному" мучению. В лице П.Я. мы потеряли самую чуткую, огромную, глубокую, страдальчески деятельную, общественную совесть, какая только расцветала в русской литературе,-- за исключением разве В.М. Гаршина и Г.И. Успенского. Тоска его музы -- собственно говоря, тоска по эшафоту, на который он мечтал взойти искупительною жертвою за народ свой и который только случаем миновал его.
Гордая смерть на поле гражданской битвы -- настолько постоянная тема П.Ф. Якубовича, что иной близорукий читатель может, перелистывая его стихотворные томики, принять П.Я. за убежденного "поэта смерти". Но смерть, которую он любит, конечно, не тот торжествующий скелет, что в 1900--1910 годах беспутно взобрался на русский литературный трон благодаря поддержке г. Леонида Андреева, Ф. Сологуба и иных, иже с ними, и скалит зубы в эгоистических гримасах под пошлую шумиху изъезженных громких слов и общих мест мещанского пессимизма. Смерть, прославляемая П.Я.,-- та великая самоотверженность, мать свободы, в которой смертью смерть попирается и даруется живот сущим во гробех.
Прекрасен и прочен героя венец:
Ты, смерть,-- для бессмертья кующий кузнец!
----
И, возвышаясь над костями
Борцов погибших, каждый раз