Удивительно ли, что, поставив пред собою идеал не прощающей строгости, П.Я. при всей высоте своего духа, при всей нравственной чистоте своей стоял в жизни сам пред собою вечно, как на суровом экзамене, проверял каждое свое душевное движение и часто переживал минуты сомнений, под гнетом которых бывал он

...сам себе -- и судья,

И тюрьма, и палач с гильотиною.

Но П.Я. никогда не был "Гамлетиком революции". Мы видели, в каких застеночных условиях мучила его эта борьба. Есть пословица, что, кто сказал "а", тот должен сказать и "б". П.Я. сказал и "а", и "б" -- и проговорил всю азбуку политического страдания и мучился, кровно мучился тем, что -- вот не пришлось ему договорить "фиты" и "ижицы"... Стих его бывает в духе, резвится, острит -- только когда автор тяжко страдает в деятельной борьбе или расплачивается за нее жестокими карами. Из стен Петропавловской крепости он написал целый ряд шуточных поэмок. Postscriptum к одной из них ("К сестре") обратился в пословицу русской политической тюрьмы:

Благословенна власть Господня!

И мы блины едим сегодня.

Третья великая наука П.Я.-- его отношение к женщине. Воспитанный в суровой школе народовольцев, он вынес из нее целомудренно-рыцарское представление о женском идеале, каким так исключительно красиво отличалась аскетическая, воздержная революция семидесятых годов от нравов общества, вокруг нее плесневевшего и уже загнившего, чтобы двадцать лет спустя завонять порнографией в литературе и бесстыжестью в жизни неунывающего российского декаданса. В старом, красиво-романтическом, туманно-философском русском славянофильстве был поэт-критик Аполлон Григорьев. В одном из его стихотворений прозвучала однажды удивительная по строгой силе своей мысль:

Мне стыдно женщину любить

И не назвать ее сестрой.

Эти два стиха можно поставить эпиграфом ко всей любовной лирике П.Я. Не знаю, найдется ли среди русских поэтов еще хоть один, который умел бы даже не отрешиться -- нет, ему и отрешаться не приходится,-- а просто так-таки: быть и мыслить без чувственности -- в большой мере, чем Якубович. Этот человек в присутствии женщины весь сплетен из уважения к ее человеческому достоинству, и разнополость его с "товарищем" -- едва ли не последняя идея, которая приходит ему в голову. В годы, когда несчастные счастливцы декаданса и родоначальники санинства захлебывались "атласным телом" женщин-"кобыл" и звали родных сестер решать вольною практикою "половые проблемы", этот честный и чистый народоволец (я очень подчеркиваю его партийную наследственность, потому что в ней великая школа) не хотел и не умел взглянуть на женщину иначе, как на равного ему товарища-соратника и как духовную сестру. Судьба связала земной жребий его с прекрасною женщиною, ставшею его супругой. Это было заслуженное счастье, потому что -- после Некрасова или рядом с Некрасовым -- кто же еще так уважал, так высоко ставил русскую женщину, как П.Я., кто спел ей столько восторженных гимнов и чище относился к ее чудотворной святыне? Я совершенно не знаю частных обстоятельств П.Ф. Якубовича и, признаюсь, сейчас очень рад этому. Потому что тот идеальный "муж-брат", который проходит на страницах стихов его такою выразительною -- если позволено будет так выразиться,-- выпуклою тенью, прямо-таки не требует ни доказательных примеров, ни житейских комментариев. Светясь собственным внутренним светом, он весь сразу ясен сам по себе. Этот образ сразу принимаешь весь целиком, как он есть, и веруешь в него без частных оговорок и поправок.