Герой-мученик -- безусловный идеал П.Я. Подруга героя-мученика, конечно,-- равная ему, быть может, иногда превосходящая его, героиня-мученица. Ни одна страна в мире не видала на этой стезе женщин более великих и цельно-прекрасных, чем Россия. Ни в одной стране в мире мужчинам не приходилось более стыдиться героической положительности и твердости своих женщин, чем в России. Восьмидесятые годы успели уже до известной степени развязаться с наследием тургеневских "лишних людей", и уж кто-кто, а Якубович-то никак не мог причислить себя к этой породе, так тяжко ответственной за напрасную гибель великих сил современного ей женского поколения. Но Якубович умел оглядываться назад и брать на себя незаплаченные грехи своих интеллигентных предков. Есть же у него стихотворение "Накануне" (от 19 февр. 1886 года), в котором он почти мистически признает себя как сына крепостной России плательщиком за свой рабовладельческий род:
Отцовский грех, в правдивой злобе,
Народ на сына перенес:
-- Тебя, зачатого в утробе
Из наших мук, из наших слез,
Пусть месяц с солнышком не греет,
Ни мать-земля не бережет,
Пусть вихри буйные обвеют,
Пусть ворон черный заклюет!
Так и надо! Так мне и надо!-- с мрачною обреченностью твердит это стихотворение уже не "кающегося дворянина", но сына "кающихся дворян". Вполне естественно, что наследник "кающихся дворян" должен был унаследовать и совесть, и мучительный стыд "лишних людей" пред величием русской женщины в стремлениях деятельности, которые всегда оставляли Нежданова позади Марианны, Рудина -- позади Наташи, Обломова -- позади Ольги. Семидесятые годы сильно исправили эту разницу, так как воспитали -- в революционной борьбе -- русский мужской характер, но только исправили, а не уничтожили. И томительный, совестливый ужас мужчины пред судьбою женщины, обреченной в жертву страшному делу общественно-политической борьбы -- мужскому делу,-- не только постоянный и навязчивый, так сказать, мотив поэзии Якубовича,-- нет, это самый страстный, самый гневный, самый глубокий его мотив, которому он обязан наилучшими и оригинальнейшими своими стихотворениями. Три из них ("Проснись, дитя мое, проснись", "Что я скажу" и "В безмолвии ль полночи") останутся навсегда в русской поэзии свидетельством того, что П.Ф. Якубович был поэт настоящий, как принято теперь говорить -- "Божьей милостью". Эти три стихотворения, производящие впечатление трилогии, и серия других, звучащих как подголоски к ним, являют столь глубокое волнение, что из них даже исчезает та рассуждающая литературность, которою отличается идейная муза П.Я. иногда до чрезмерности. Эти стихотворения так прекрасны, что, если бы позволяло место, следовало бы выписать их все целиком. Но я не удержусь и сделаю это; по крайней мере с последним и самым сильным из них, уверенный, что за то читатели "Современника" на меня нисколько не посетуют.