Без этого условия поэзия гражданского страдания обратилась бы в нытье: ах, как мы несчастны и как нас обижают! П.Я. не ныл, он собирал силы и грозил. Он -- не нищий, который под окном тянет Лазаря и старается разжалобить милосердных деятелей зрелищем несчастненьких. Он -- израненный боец, кричащий от жгучей боли ран своих, нанесенных грубою силою неправды, но эта боль физической слабости -- зов не к состраданию, а к новой борьбе, победе и мести. От сострадания поэт резко отказывается:
Муки брата смягчая в чужой стороне,
Ты мне пишешь, дитя, в утешенье:
Тот украдкой слезу уронил обо мне,
Тот свое изъявил сожаленье...
. . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . .
-- Ах, оставьте меня вы страдать одного,
Не хочу я ничьих утешений!