Даны гоненья, скорби, узы,
И без тернового венца
Что слава русского певца?
И, однако, с такою твердою сознательностью наметив для себя страшный крестный путь свой, Якубович тоже подобно своему великому предшественнику тосковал, что мешают ему песни быть бойцом, а борьба -- быть поэтом ("Меч и лира"). Но -- надо знать, как, где и когда он тосковал об этой роковой помехе!
Музой был мне сумрак каземата,
Цепь с веревкой -- лиры были струны...
В ужасах каторги -- Карийской каторги!-- Якубовича все еще мучит
Сознанья стыд, что лучше и полнее
Могли отдаться мы борьбе...
У Некрасова, богатого, властного литературного барина-покаянника, в спокойной и славной его петербургской обстановке все же вырвалась однажды робкая надежда, что "старый мучитель, демон бессонных ночей", перестал приходить к нему -- потому, что, может быть, "уже доволен он мной". Якубович даже на дни карийской каторги имел мужество отрекаться от утешающих призраков и обольщений: