"Что такое конституция? Орудие всякой неправды, источник всяческих интриг".
"К чему привело освобождение крестьян? К тому, что исчезла надлежащая власть, без которой не может обойтись масса темных людей. Мало того, открыты повсюду кабаки, бедный народ, предоставленный самому себе и оставшийся без всякого о нем попечения, стал пить и "лениться на работе".
"Что такое земские и городские учреждения? Говорильни, в которых видное положение занимают люди негодные, безнравственные, лица, не живущие со своими семействами, предающиеся разврату, помышляющие лишь о личной выгоде, ищущие популярности и вносящие во все всякую смуту".
"Что такое новые судебные учреждения? Новые говорильни адвокатов, благодаря которым самые ужасные преступления, несомненные убийства и другие тяжкие злодеяния остаются безнаказанными".
"Что такое печать? Самая ужасная говорильня, которая во все концы необъятной русской земли, на тысячи и десятки тысяч верст разносит хулу и порицание на власть, посевает между людьми мирными и честными семена раздора и неудовольствия, разжигает страсти, побуждает народ к самым вопиющим беззакониям".
Таковы анафемы Победоносцева. Проклятие народному представительству, проклятие свободе рабочих классов, проклятие всем зачаткам самоуправления, проклятие суду скорому, справедливому и милостивому, проклятие вольной гласности. Проклятие всему, чем люди живы, и благословение всему, чем они мертвы.
Эразм Роттердамский сочинил когда-то "Похвалу Глупости" и Ульрих фон Гутген -- "Письма темных людей". Это были злые сатиры. Но на Руси в XIX и XX веке нашелся трубадур, который замогильным голосом воспевает глупость и невежество совершенно всерьез и ставит их краеугольными камнями народного благосущесгвования,-- более того: объявляет их двигателями человеческого прогресса. "Есть в человечестве натуральная, земляная (!) сила инерции, имеющая великое значение. Ею, как судно балластом, держится человечество в судьбах своей истории,-- и сила эта столь необходима, что без нее поступательное движение вперед становится невозможно. Сила эта, которую близорукие мыслители новой школы безразлично смешивают о невежеством и глупостью,-- безусловно необходима для благосостояния общества. Разрушить ее -- значило бы лишить общество той устойчивости, без которой негде найти и точку опоры для дальнейшего движения. В пренебрежении или забвении этой силы -- вот в чем главный порок новейшего прогресса". ("Московский сборник", 72). За этим откровенным объяснением в любви к богине Глупости Победоносцев указывает врагов человечества. Это не больше и не меньше, как способность к логическому мышлению, которая погубила бы общество, если бы Победоносцев не нашел ей, злодейке, противоядия в виде спасительного предрассудка. Все это мысли из Бэдлама,-- скажет возмущенный читатель. Но таков и есть государственный идеал Победоносцева: рабски тихое, идиотическое отделение Бэдлама, управляемое и гонимое на работу хитрым, злым, эгоистически черствым ректором сумасшедшего дома -- единственным, кому разрешается "способность к логическому мышлению" и истекающая из нее власть. Приемы просвещения для Победоносцева -- от лукавого. От лукавого -- отрицание возможной помощи "от Николы", стремление женщины к равенству с мужчиной и нежелание "быть его рабою", требование детей, чтобы родители были достойны того уважения, к которому вынуждают они свое потомство. Странница Феклуша, Кит Китыч Брусков и Кабаниха -- вот нелукавая соль земли, которую Победоносцев, если бы мог, возложил бы на лоно свое, чтобы -- засыпав трюм государственного корабля "балластом",-- "найти точку опоры для дальнейшего движения"... в белую Аравию, к Песьим Главам и к фараону, который по ночам показывается из пучины морской со всем своим воинством.
Ненависть к мысли, ненависть к слову, холодно живущие в Победоносцеве, поистине изумительны. Он ненавидит слово, потому что оно -- схема мысли, а мысль, способная к схематизации, для него уже узурпирующая его власти, уже революционные прерогативы, уже начало бунта личности против государственного Бэдлама, Феклуш-странниц, Кит Китычей и Кабаних, которых он носит в душе своей (или, вернее сказать, в пару, заменяющем ему душу), как неопровержимый идеал. Я, право, недоумеваю, с каким чувством этот "глава православия" должен слушать начальные слова четвертого Евангелия: "В начале было Слово, и Слово было к Богу, и Бог был Слово". Это основное христианское положение настолько противоречит всему мировоззрению Победоносцева, что, под громом этой могучей фразы, он переживает навряд ли лучшие минуты, чем пудель-Мефистофель в лаборатории Фауста в ту таинственную ночь, когда ученый муж этот вздумал было заняться критикою именно глубокого стиха о "в начале бывшем Слове". В царствование Николая I Апраксин или Бутурлин откровенно заявили, что Евангелие следовало бы запретить, если бы оно не было так распространено. Победоносцев Евангелия не запретил, но упорно изгонял из России, душил ссылкою и тюрьмою всех людей, желавших жить по Евангельскому идеалу, как выброшенные сперва на Кипр, потом в Канаду, разоренные, несчастные духоборы. А теоретиков, намеревавшихся исправить по этому идеалу истрепанную этику современности, отлучал от церкви, как Толстого, выживал из аудитории, как Соловьева, упекал под суд, как Григория Петрова, заточал в монастыри, как арх. Михаила. И, наконец, в своей статье о школе он прямо протестует против введения Евангелия в систему школьного образования. И, действительно, с тех пор, как Победоносцев имеет влияние на судьбы русского просвещения, религиозный элемент угас в последнем, окончательно сменяясь церковно-обрядовым. Место Евангелия заняли Филарет и Рудаков, священник и проповедник должны были посторониться пред законоучителем-дисциплинатором и инквизитором, считающим, как духовный педель, разы посещения церкви и учащими и учащимися, и за то ненавистным для них обоих. В "Великом инквизиторе" Достоевского Алексей Карамазов говорил, что он не верует в Бога. Я не знаю, верует ли в Бога г. Победоносцев, да и не мое это дело, но смело утверждаю, что никто более Победоносцева не содействовал падению веры в Бога среди школьных русских поколений; никто не принизил так религиозности русского народа, обратив ее в пустую, сухую, но скучно и досадно требовательную государственную повинность и формальность; никто не дал вящего соблазна к бегству всех сколько-нибудь свободных умов в материализм и атеизм, для которых, однако, г. Победоносцев имеет дерзость вздыхать по средневековым кострам. Победоносцев при религии -- это медведь при пустыннике. Воображая себя воителем за Бога в народе, он был величайшим богоубийцею во всей русской истории. Мы, люди позитивного знания и свободной мысли, презираем и ненавидим Победоносцева как одного из самых ловких и опасных мастеров обращать церковь в государственный сыск, в мистико-полицейское орудие народного порабощения, в фортецию против стремлений народной свободы. Но люди религиозного миросозерцания ненавидят и презирают его едва ли не еще страстнее, чем мы, отстоящие от них так далеко. Ненавидят и презирают за то, что Победоносцев -- это воплощенное царство от мира сего -- разбивает и пачкает их идеал своим лжехристианским самозванством, что религию он обратил в полицию и священника -- в участкового надзирателя по духовно-государственной части. У Победоносцева нет больших врагов, как те немногочисленные священнослужители, которые искренно веруют в свое призвание и в возможность проводить в народ евангельский идеал. И, обратно, их -- истинно христианских священников -- Победоносцев также ненавидит и гонит больше, чем всех позитивистов и атеистов, потому что их Христос и его государственная церковь суть взаимопогашения. У него нет другого орудия для борьбы с жизнью, как обман и самозванство от всуе приемлемого имени Христова, но он знает, он помнит, что оружие это -- украдено из чужого арсенала; что Христос -- против него; что, явись Он вновь на землю, пришлось бы г. Победоносцеву со Святейшим Синодом отлучать Его от церкви: ссылать в Соловки, изгонять в Канаду -- и все это, опять-таки, не иначе, как ложно приемлемым именем и авторитетом Христовым. И отсюда -- особая, мрачная, почти бесовская злоба зависти ко всем исповеданиям и лицам, которые приемлют имя и учение Христа не ложно, и для которых они -- оружие из своего, законного арсенала. Возвращаясь к вопросу о вере Победоносцева, мне кажется кстати повторить язвительное слово Владимира Соловьева: "Если и верует, то -- как бесы у апостола Павла: верует и трепещет".
Победоносцев -- старый профессор гражданского права и воспитанник права римского -- очень ловко умел подменить в государственном христианстве бога небесного богами земными и исповедание православия обратить в исповедание самодержавия. В его некрологе Эдиты Раден есть удивительно характерная выписка, где он умиленно доказывает православную религиозность каких-то монахинь тем приемом, что они необыкновенно искусно исполняют... гимн "Боже, Царя храни", сочиненный всего полвека назад по повелению Николая I жандармским генералом Львовым! Самодержавие -- вот истинная религия Победоносцева, самодержец -- divus Caesar Imperator {Божественный Царь Император (лат.).} -- вот его сотворенный кумир, его божество. В ряду его исторических симпатий первое место занимает Александр III; при нем, приявшем 8-го марта 1981 года взгляды Победоносцева как правительственную программу, Победоносцев был всесилен -- почти как негласный диктатор Российской Империи. Из предшествовавших Романовых XIX века Победоносцева ни один не удовлетворяет. Он холодно враждебен к памяти Александра II как реформатора, разрушению творчества которого старик посвятил затем весь остаток своей жизни,-- и надо отдать ему справедливость: успел в том за тринадцать лет своей диктатуры хорошо и совершенно: к 1894 году, когда скончался Александр III, либеральные реформы шестидесятых годов либо не существовали вовсе, либо влачили жизнь бледными призраками, формами власти без властного содержания. Старый вампир выпил из них кровь и заменил ее таким... содержимым, что не дай Бог и Войницкому нюхать и разбирать!.. Александра I Победоносцев терпеть не может как государя, благосклонного к конституционным идеям. Реакционною разницею с эпохой Александра I в пользу идей самодержавия и национализма именно и определяет восторженный Победоносцев государственный "прогресс" при Александре Ш. Наконец, Николай I -- как типичнейший автократ из автократов -- был бы Победоносцеву по душе ("грозный и в полном сознании своей силы"), но он "бессознательно поступался русскими интересами во внешней и внутренней политике, оттого что не знал прошлого". Суждение совершенно справедливое, но -- как бы вы думали, когда Николай I, по мнению Победоносцева, "бессознательно поступался русскими интересами"? Когда истребил Волконских, Оболенских, Трубецких, Пушкиных и окружился Бенкендорфами, Дубельтами, Клейнмихелями, фон Фоками? Когда разрушением Варшавы и отменою польской конституции создавал на западной границе России вечного врага -- будущее военное и политическое могущество Пруссии? Когда, неизвестно зачем, спасал Австрию, заливая русскою кровью пожар венгерской революции? Когда, не зная ни военных, ни экономических средств собственного государства, посылал легкомысленного Меншикова в Константинополь -- вызвать султана, во что бы то ни стало к войне, которая привела к Севастопольскому разгрому? О нет, это все пустяки. У Николая для Победоносцева есть грехи посерьезнее этих: "Вспомним, как в правление Паскевича население Холмской Руси безразлично смешиваемо было с польским населением, бессознательно предоставлялось ополячиванию и окатоличению". На наших глазах Победоносцев располячивал и раскатоличивал и эту "Холмскую Русь", и Литву с изумлением узнавшую из циркуляров правительства петербургского, что она -- русская и православная. Но изумление скоро превратилось в ужас, в отчаяние, к небу полетели вопли и проклятия смерти, потому что, как всюду и всегда, миссионерами Победоносцева были полицейская нагайка, казацкая пика и солдатский штык. Еще у всех в памяти обличительная книга Леливы, с страницами, залитыми кровью литовских мучеников за свободу вероисповедания. Еще звучат в ушах наших вопли женщин и детей, растоптанных под сводами костела в Крожах... Не я буду говорить защитительные речи в пользу католичества. Но за ним есть хоть та честная сторона, что его воинственные реакции, по крайней мере, прямы и откровенны: "Non possumus!" {"Не можем!" (лат.). Формула католического отказа.}. Когда католический палач Карл IX избивает гугенотов в Варфоломеевскую ночь, папа римский не произносит речей о свободе религий, но служит благодарственный молебен за истребление еретиков. Не таков К.П. Победоносцев. Отправив палачей миссионерствовать среди холмских униатов и литовских "окатоличенных", он садится к письменному столу и не чернилами, но елеем из лампады пишет в свою статью о "Церкви":
-- Сохрани Боже, порицать друг друга за веру; пусть каждый верует по-своему, как ему сроднее.