-- Да если любопытно?
-- Любопытствуйте безъ табаку!
-- Богъ знаетъ, что! Это переноситъ насъ въ шестнадцатый, семнадцатый вѣкъ, когда думали, что табакъ выросъ изъ чрева блудницы и того еще хуже, и рѣзали за нюханье его носы. А мы переходимъ уже въ двадцатый вѣкъ, мы люди образованные, у насъ непреодолимыя потребности...
-- Которыя монашество, почти всѣ безъ исключенія, находитъ лишними и враждебными спасенію человѣческой души. Оно ушло отъ міра, живущаго этими потребностями, и отвоевало себѣ уединенный уголокъ, гдѣ само живетъ безъ нихъ. Вторженіе ихъ въ этотъ уголокъ оно считаетъ оскверненіемъ его, оскорбленіемъ святыни, соблазнительнымъ покушеніемъ на свою совѣсть. Мы сейчасъ -- незваные, непрошенные, но радушно принимаемые гости въ чужомъ домѣ. По какому праву будемъ мы -- внезапные пришельцы -- дѣлать въ чужомъ домѣ непріятныя хозяевамъ выходки, издѣваться надъ строемъ, обычаемъ и свычаемъ ихъ семьи? Вѣдь не станете же вы на вечеринкѣ въ семейномъ домѣ занимать хозяйскихъ дочерей, показывая имъ неприличныя фотографіи голландскаго или парижскаго производства, которыя въ холостыхъ компаніяхъ весьма употребительны. Ну, а если такъ,-- зачѣмъ же возмущаетесь вы противъ требованій монастырскаго приличія? Для валаамскаго инока, воспитаннаго Саровскимъ уставомъ, зелье, выросшее изъ чрева блудницы, или снадобье, пущенное въ міръ на соблазнъ людской "первымъ винокуромъ" -- сатаною, ничуть не менѣе грѣшный и отвратительный соблазнъ, чѣмъ для дѣвушки изъ порядочнаго общества порнографическій рисунокъ.
-- Наконецъ, это имъ же самимъ невыгодно... Допусти они послабленія для богомольцевъ, къ нимъ стало бы ѣздить втрое больше публики, повалила бы интеллигенція. Сами себя лишаютъ дохода!
-- Это правда, но прочитайте всю исторію Валаамскаго монастыря, и вы увидите, что иноки въ эту глушь не для доходовъ заключились и о навалѣ публики совсѣмъ не мечтаютъ. Въ прошломъ вѣкѣ, когда на Валаамѣ имѣлись еще частныя финскія владѣнія, на островѣ бывала ярмарка, дававшая монастырю большіе барыши. Но вотъ что писалъ тогда же первый описатель Валаама, академикъ Озерецковскій: "Паче всего похвальна трезвость монаховъ, которую наблюдаютъ очень строго, и не впускаютъ къ себѣ на островъ ни вина, ни водки, какъ только во время ярмарки, да и тогда не только сами напитковъ оныхъ не употребляютъ, но еще сожалѣютъ о постороннихъ, коимъ вино нравится, ропщутъ на привозящихъ оное, на цѣловальниковъ, и желаютъ, чтобъ лучше не было у нихъ ярмарки, нежели чтобъ во время оной привозилось горячее вино. Ибо хотя они совсѣмъ не пьютъ, но все-таки боятся, чтобъ кого-нибудь изъ нихъ не соблазнилъ примѣръ пріѣзжихъ или не искусилъ дьяволъ". И, къ концу игуменства въ Валаамскомъ монастырѣ о. Назарія, иноки добились своего: ярмарка была взята у нихъ и переведена въ Сердоболь.
Я бесѣдовалъ съ нѣкоторыми монахами по поводу суровости ихъ "нравственной таможни".
-- Видите ли,-- получилъ я отвѣтъ,-- въ табакѣ, конечно, ничего особо преступнаго и грѣшнаго нѣтъ, но онъ -- все же слабость человѣческая. А, когда человѣкъ допускаетъ въ себѣ одну слабость, сейчасъ же въ двери къ нему начинаетъ стучаться и другая. Допустимъ мы мірскихъ до куренія табаку, сейчасъ же и винцо появится.-- "Можно, отцы?" -- "Уставомъ-то воспрещено... Ну, да ужъ Богъ съ вами! Пейте! Что съ васъ взять? Вы люди мірскіе!.." А за винцомъ, глядишь, и блудъ, и всякая пакость. И станутъ люди въ нашу благодать ѣздить -- не Богу молиться, но гулять и бражничать. А мы того совсѣмъ не хотимъ: и святому мѣсту -- поруганіе, да съ мірскихъ и намъ соблазнъ нехорошій. Долго ли сбиться съ пути? Только одинъ шагъ ступи съ дороги, а тамъ уже и пошелъ вязнуть въ трясинѣ, пока не уйдешь въ нее съ головою... Вотъ почему мы такъ строго и крѣпко держимся за нашъ уставъ, не допускаемъ ему ни малѣйшаго премѣненія, и -- кто къ намъ въ гости -- долженъ жить по-нашему, а не по своему.
Словомъ, мораль Валаама: "Коготокъ увязъ,-- всей птичкѣ пропасть!". Въ суровой, подвижнической исторіи обители былъ короткій періодъ нравственнаго шатанія,-- въ тридцатыхъ годахъ XIX столѣтія, при игуменѣ Веніаминѣ. Въ ряду настоятелей валаамскихъ, Веніаминъ былъ единственнымъ чужакомъ: онъ былъ назначенъ, вопреки исконнымъ правамъ Валаамской братіи избирать игумена изъ своей среды, со стороны -- изъ Коневскаго монастыря. Надо полагать, на желѣзномъ Валаамѣ, послѣ Коневца, ему пришлось туго, и онъ принялся было "умягчать нравы", при чемъ нарушилъ рядъ старинныхъ обычаевъ и порядковъ Валаама и даже уклонился было отъ Саровскаго устава. Рядъ обвиненій, выставленныхъ монастыремъ противъ Веніамина, я читалъ въ одной рукописной хроникѣ. Проступки его -- съ нашей мірской точки зрѣнія -- были ничтожны: маленькія отступленія въ чинѣ богослуженія, къ образцамъ другихъ монастырей,-- отступленія, которыхъ, кромѣ самихъ иноковъ, пожалуй, ни одинъ и не замѣтилъ бы,-- кромѣ, развѣ что, знаменитаго ритуалиста того времени, Андрея Николаевича Муравьева. Въ бытовомъ отношеніи Веніамину былъ поставленъ въ вину лишь одинъ горькій упрекъ:
-- Завелъ баню по пятницамъ, чего и въ столицѣ нѣтъ.