-- М-м-м... да, каюту,-- подтверждаю я, съ содроганіемъ припоминая свой "паровой котелъ".
-- Стало-быть, рейсъ-то влетѣлъ вамъ въ пять съ четвертакомъ... Нѣтъ, жаловаться нечего: большой процентъ имѣютъ.
-- Въ такомъ случаѣ, не грѣхъ бы имъ обзавестись пароходомъ получше. Вѣдь, этотъ "Александръ" -- даже не самоваръ, а самоварная канфорка какая-то.... Тѣсно, грязно.
Плывемъ... Боже мой! Какъ невозможно длиненъ Петербургъ, какъ утомительны его фабричныя трубы, вытянутыя, точно горла, подавившіяся кускомъ, его дровяныя и кирпичныя барки! А красоты все-таки много -- конечно, для охотника искать ее -- и въ этой "испакощенной" природѣ. Хороша Нева, вся сверкающая солнечными блестками по голубой синевѣ, хороша краснорубашечная группа рабочихъ, ворочающихъ что-то на доскахъ, подъ припѣвъ "дубинушки", хороши голые ребятишки -- сотни ихъ, желтыхъ подъ солнцемъ, точно вохрой вымазанныхъ -- съ крикомъ и гикомъ, прыгаютъ съ барокъ въ могучую Неву... Купанье съ барки! Это ли не сласть? Какая трапеція, какой трамплинъ замѣнитъ наслажденіе кувыркнуться въ воду съ выгнутаго барочнаго пуза, карабкаться на руль, ежеминутно предупреждать товарищей и быть предупреждаемымъ:
-- Ты, чортъ, не ныряй, а то подъ барку утянетъ.
И, при всемъ томъ,-- нырять, нырять, нырять... Есть въ этомъ какой-то "безсмертья залогъ" -- на дѣтскій масштабъ, конечно. Было что-то, не то, чтобы преступное, но какъ будто грѣховное и непозволительное, не то, что запретное, но все же не болѣе, чѣмъ лишь съ грѣхомъ пополамъ терпимое... По крайней мѣрѣ, бывало, мы -- хотя купаться намъ никто не запрещалъ -- бѣгали на барки тайкомъ отъ старшихъ, крадучись точно воры, и много было восторга именно въ этой таинственности... О, дѣтство! ау! гдѣ ты?
Vorbei sind Kinderspiele
Und alles rollt vorbei...
На пароходѣ не весело. Съ кормы я ушелъ, ибо на "интеллигенцію" и въ Питерѣ любоваться возможно, даже въ преизбыткѣ,-- такъ если лицезрѣть ее еще на валаамскомъ пароходѣ, то будетъ -- по польскому выраженію -- "южъ занадто". Впрочемъ, и интеллигенціи-то, въ буквальномъ смыслѣ слова, полтора человѣка: юный и хорошенькій студентъ-горнякъ съ еще болѣе юною барышнею,-- влюбленные до остолбенѣнія. Молчатъ, держатся за руки, смотрятъ другъ другу въ глаза и улыбаются глупо, но мило... Нирвана любви, мало занимательная для постороннихъ, но которой самъ не промѣняешь "ни на какіе милліоны", какъ говорятъ институтки. О, юность! ау! гдѣ ты?
На демократическомъ "носу" -- народъ. Странныя лица. То -- красивыя, строгія, сухія, полныя какой-то особой выдержки, спокойной энергіи, то -- безпутныя, опухлыя рожи, съ отпечаткомъ порока, съ блудливымъ взглядомъ исподлобья, глаза -- и наглые и сконфуженные... Словно избранные агнцы и отверженныя козлища. Середины нѣтъ. Прислушиваясь къ разговорамъ, понимаю, въ чемъ разгадка. Предо мною -- везущіе и везомые. Образцы русскаго характера и русской запойной безхарактерности. Это -- пьяницъ, запутавшихся въ Петербургѣ безъ надежды на вытрезвленіе, везутъ подъ монастырскій началъ, на Валаамъ, гдѣ ни водки, ни вина, ни пива, ни курева не достать ни за сто рублей.