-- Опять же и трудъ -- великая помощь,-- вставляетъ кто-то.-- Тамъ отцы-монахи нашему брату шалберничать не даютъ. Говѣнье -- говѣньемъ, а ты и поработай. Водять тебя по скитамъ, молитвою угобжаютъ, кормятъ въ трапезной за братскимъ столомъ, а, промежъ дѣла,-- ну-ка, милый человѣкъ! вздѣнь подрясничекъ на плечи, да вотъ тебѣ коса, либо грабли въ руки... ступай въ монастырскіе луга, поусердствуй обители...
-- Главное, чтобы человѣкъ не скучалъ, праздности не имѣлъ, въ мысли свои уйти не могъ. Потому -- какъ дѣла нѣтъ, такъ мысли, а какъ мысли, тутъ и бѣсъ запойный.
-- Алкоголь это называется!-- авторитетно поясняетъ пиджачникъ, съ блѣдно-зеленымъ лицомъ..
-- Да какъ ни называй,-- все бѣсъ... Нешто упомнишь ихъ, бѣсовъ-то, по именамъ? Всѣ -- отъ лукаваго! Одного помету!..
Жутко слышать этотъ самосознающій, самоосуждающій, гласный и откровенный, но безсильный справиться съ собою порокъ. Здѣсь -- не стѣсняются другъ друга, всѣ маски сняты, у всѣхъ одна бѣда, одинаковый интересъ. Каждый, наоборотъ, спѣшитъ высказаться -- въ надеждѣ, что кто-нибудь изъ его товарищей по несчастью, боромыхъ тѣмъ же "бѣсомъ", пойметъ его, раздѣлитъ горе, а можетъ быть, и дастъ хорошій совѣтъ, какъ съ "бѣсомъ" управляться,-- "средствіе", основанное на горькомъ опытѣ.
У трубы везомый чуть не въ ноги кланяется везущему:
-- Петръ Николаевичъ! Разрѣши единую... ну, одну только единственную... выпью -- и до Шлюзенбурга приставать не буду.
-- Голубь мой, не проси,-- не могу; нельзя тебѣ, голубь; вредъ тебѣ отъ того,-- ласково и кротко отвѣчаетъ рыжій мужичиншка, изъ артельщиковъ, опрятный и солидный.
-- Вѣдь, купилъ же ты, какъ мы на пароходъ шли, сороковку? Вѣдь, купилъ?
-- Ну, купилъ.