С падением самодержавия, с гибелью династии, романовский "парадиз", Петроград, остался, так сказать, бесхозяйным поместьем и, как всякое бесхозяйное имущество, должен был, естественно, быстро пойти к упадку и разорению. Тем более что из водворившихся на выморочном владении опекунов первый, Временное правительство, оказался хозяином неспособным и нерадивым; а второй, Советская власть, повел себя прямо-таки грабителем с большой дороги, искренно и откровенно убежденным в своем кулачном праве раздеть население до последней нитки. Таким образом, Петроград был обречен на "умертвие". Однако даже в конце 1917 года еще никто не ожидал, что оно пойдет таким быстрым темпом, как погнало его хозяйничанье большевиков. За четыре года город утратил три четверти своего населения и свыше 15 проц<ентов> своих строений. А в остальной четверти населения дошел до такого обнищания, в остальных строениях до такого разрушения и опустошения, что я сильно сомневаюсь, чтобы в истории нашелся другой пример столь стремительного самоуничтожения огромного культурного центра, как являет нам нынешний,-- о! он тоже связан с собственным именем и волевою личностью! -- нынешний зиновьевский Петроград. Жутко было смотреть, еще тяжело теперь вспоминать, что мы, слабовольные россияне, допустили сделать с нашею красавицею столицею, которую поэты еще так недавно награждали восторженным прозвищем Северной Пальмиры. Перед глазами так и стоит он -- безмерное мертвенное привидение -- опустошенный, разрушенный Петроград, с улицами-пустырями, с кошмарными призраками домов-развалин.
Оптимисты -- адвокаты советской власти утешают: -- Чего же вы хотите? Столица только что отстрадала мировую войну, пережила и еще переживает встряску великой революции.
Но ведь это фразы. Война и революция как силы, непосредственно разрушающие, тут решительно не при чем. В германской войне Петроград оставался в глубоком тылу, ни разу даже не угрожаемый. Он тогда спекулировал и засыпался деньгами, а не воевал. В войне Гражданской он видел на подступах к нему Корнилова, Краснова и Юденича, но не отведал военных действий. Он не испытал ни взятия штурмом, ни настояще свирепого и упорного уличного боя, как злополучный Киев, как большинство крупных южных центров. Его Февральская революция тем и хвалилась, что была -- "бескровная". Октябрьская досталась победителям дешево, двумя выстрелами с дряхлой "Авроры". Она была кровава своими мстительными последствиями, а не в самом акте свершения. Здания, разрушенные и поврежденные обеими революциями, нетрудно сосчитать по пальцам. Окружной суд, охранка на Петроградской стороне, две-три каланчи на бывших полицейских частях, часть Пажеского корпуса, часть Гостиного двора, еще с пяток, много, если с десяток... Остальной развал -- весь -- послереволюционный: дел не войны, но мира, не оружия и пламени,-- очень крупных, целыми кварталами, пожаров даже и вовсе не было в Петрограде за это время,-- но советского хозяйства. Три года прилагало оно все усилия, чтобы поставить Петроград вверх дном, выпорожнить его и обратить в пустыню. И преуспело,-- добилось своего. Старинное зловещее предсказание противников Петра, что возлюбленному "парадизу" его, "Петербургу быть пусту", сбывается на наших глазах мало-мало, что не буквально.
II
Не знаю, существовала ли когда-либо где-либо политическая группа, которая была бы столь отрадного о себе мнения, как наши русские большевики. Вольтеров Панглос, с его оптимистическим афоризмом -- "все к лучшему в этом лучшем из миров" -- должен войти в коммунистический пантеон как духовный предок и вдеолог политики и публицистики советской республики, особенно, что касается ее хозяйства. Здесь решительно никогда не приключается ничего к худу,-- всегда все к добру и преуспеянию. Исчезло в топливе все деревянное строение Петрограда,-- и прекрасно! Таким образом столица освободилась от очагов заразы, и -- посмотрите! -- благодаря уничтожению деревянных особнячков, флигельков и заборов, на окраинных улицах палисадники слились в общие линии, и у нас сами собою образовались широчайшие улицы, обсаженные прекрасными деревьями,-- настоящие парижские бульвары...
Зашел я прошлою весною к живущему на одном из таких бульваров Петроградской стороны бывшему моему шоферу и застал его во дворе обрубающим сучья с только что срубленной великолепной старой березы. А перед ним стоит председатель домкомбеда и лениво стыдит:
-- Как же это вы, товарищ, позволяете себе вырубать улицу?
Шофер молчит и рубит.
-- Разве вы не знаете, что за это -- расстрел.
-- Вас вчера за тополя расстреляли нетто? -- хладнокровно отозвался шофер.