-- Это правда,-- великодушно согласился следователь,-- но что же делать? Революция в опасности!
Она у них всегда в опасности, и против опасности никогда они не имеют других средств, кроме тех же самых отвратительных насилий над человеком, какими выручала себя от внутренних политических опасностей покойная империя: сыска, тюрьмы и смертной казни, но -- в новых гекатомбических размерах.
Принципиально они отрицают тюрьму; на деле учреждают чудовищный тюремный режим, пред которым бледнеют все ужасы темниц царской Сибири, возбудившие столько справедливого негодования в Европе, когда огласил их Кеннан. Жив он или умер? Я не знаю. Вот кому, а не сомнительному Уэллсу и не "человеку в шорах" Нансену, хорошо было бы увидать и описать коммунистическую Россию. Сибирь от нас отвалилась, но, должно быть, мы, русские не сумеем жить без Сибири, потому что немедленно опять завели ее,-- и гораздо тягчайшую,-- у себя дома. Как в столичных центрах, так и решительно в каждом городке, где раскидывает свои станы истинная властительница и повелительница современной мнимокоммунистической России Чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией и преступлениями по должности -- в просторечии ЧК, Чрезвычайка.
Они проповедуют взаимодоверие между государством и гражданином, зовут друг друга не иначе как "товарищами", а всю свою внутреннюю политику построили на полицейском шпионаже, организованном, действительно, в своем роде гениально и не жалея средств. Года полтора тому назад имел я прелюбопытную встречу. Кланяется мне на улице и окликает меня, любезно улыбаясь, как будто совсем незнакомый, прилично одетый человек. Замечая мое недоумение, подходит и объясняет, что он бывший городовой: стоял на посту против моей бывшей квартиры на Песочной улице и, очевидно, с благодарностью запомнил перепадавшие ему щедрые "на чаи". Благополучный и сытый вид его несколько удивил меня: жандармы, полицейские и т.п. упраздненный народ на службе павшей администрации отнюдь не пользуется у большевиков фавором,-- наоборот, состоят в хроническом подозрении и, при малейшем к тому поводе, рискуют расстрелом.
-- При каких же занятиях вы теперь находитесь? -- спросил я.
-- А при тех же самых,-- отвечал он с полною откровенностью.
-- Как? вы служите в городской милиции? и вас приняли?
-- Зачем в милиции? -- даже обиделся он.-- Там место мальчикам да бабам, а мы уже, слава Тебе, Господи, не малолетки, послужили на своем веку.
Оказывается,-- зачислен в агентуру ЧК: специалист по продовольственному, то есть самому доходному, сыску... Еще бы тут не процвести!
От этого почтенного гражданина, столь счастливо приспособленного к полицейским функциям при всех режимах, я обогатился множеством любопытнейших анекдотов из быта и деятельности учреждения, которому он продался служить,-- и я уверен, служил, а может быть, и сейчас служит добросовестно. Но интересны его общие заключения о полиции старой и новой. Из старой ему было жаль только униформы и, в особенности, погонов, споротых коммунистами: