I
Софья Николаевна Багрова (то есть Марья Николаевна Аксакова) -- одно из замечательнейших женских лиц в портретной галерее русской литературы. Несомненно, что значительность портрета отчасти обусловливается мастерскою кистью первоклассного художника, который написал его. Но отличительным свойством этого художника было совершенное неумение творчески лгать. Лучший и внимательнейший, до Чехова, наблюдатель русской дробной природы и мелочей текущей действительной жизни, С.Т. Аксаков был лишен дара литературной выдумки. И, что удивительно,-- только литературной. Безмерно восторженный и сантиментальный в жизни, он скорее склонен был к идеалистическим преувеличениям, за что и бывал неоднократно одергиваем, хотя бы, например, Гоголем. "Самому выдумать человека, да с ним и носиться" (Достоевский) было в высшей степени свойственно Сергею Тимофеевичу. Но, когда он брался за перо, стихия чисто реалистического таланта его оказывалась сильнее предвзятых намерений, и, благодаря беспощадной невольной правде изображения, картины Аксакова часто достигают впечатлений, совершенно обратных тем, которые рассчитывал вызвать умиленный автор, когда садился писать.
Таковы все, без изъятия, положительные лица "Семейной хроники" и "Детских годов Багрова-внука". Я думаю, что, перечитывая свои произведения, сам С.Т. Аксаков должен был рассматривать созданную им галерею предков не без изумления и конфуза. Хотел человек написать эпическую поэму, а вышел исторический памфлет; думал нарисовать бытового героя -- получилось страшное пугало. И всегда, везде, все -- неопровержимо ясно, доказательно, понятно, неумолимо выпукло и ярко. Обличение -- грознее фотографии, потому что она допускает прикрасы ретуши, а когда Аксаков делал робкие попытки примирительно ретушировать портреты свои, чудища становились, именно в контрасте извинений художника, еще безобразнее и злее. Когда перечитываешь "Семейную хронику" взрослым человеком, начинаешь чувствовать себя в обстановке совершенно противоестественного литературного смешения: идиллия -- на фоне пошлого шабаша полузверей-недолюдков, сентиментализм Руссо, Стерна и Карамзина, разыгрываемый под аккомпанемент воя, визга и скрежетов, достойных привидений из "Вия". И видишь, что автор в противоестественности этой нисколько не виноват. Напротив: и рад бы ее скрасить, да нельзя. Такова правда. Такова жизнь. Если хорошо вдуматься в эту "Семейную хронику", то общественное изобличение -- не обличение, а именно изобличение -- этой книги, сразу по выходе своем в свет поставленной на полки детских библиотек, равносильно фонвизинскому "Недорослю" и грознее щедринской "Пошехонской старины". В ней нет мрачного анекдота, зато вся она страшна и мрачна, сама того не подозревая, как роковая общность отшедшей эпохи жестоких нравов.
Но главная особенность автора "Семейной хроники" и "Детских годов Багрова-внука" заключается в том, что он не только рассказчик о привидениях и бытописатель отжитого мира, кончившего свое существование приблизительно лет за сорок до того, как он взялся за перо,-- нет, Аксаков был сам привидение, сам человек XVIII века. Мировоззрение и привычки мысли, вынесенные им из детства, властвовали над огромным талантом его и в глубокой старости. Поэтому в неожиданно отрицательных результатах его творчества самые любопытные -- те, которых отрицательности он сам не замечает, и уже не только не пытается ретушировать их, но, наоборот, с гордостью поворачивает их перед читателем как раз такими сторонами, которые заставляют нас брезгливо морщиться или насмешливо улыбаться. Многое, что в то "доброе старое время" представлялось людям явлением передовым, гуманным, положительным, нам, сто лет спустя, настолько странно и чуждо, что иногда с изумлением ловишь себя на том, как сочувствие твое оказывается не на стороне этого, по тогдашнему передового, гуманного и положительного, а на стороне полудикого быта, который оно разрушало.
Такими недоумениями сопровождается почти каждое появление на сцену "Семейной хроники" Софьи Николаевны Багровой. Аксаков обожал свою мать и создал ей двумя главными книгами своими настоящий апофеоз. Но уже дети его в обожествленную бабушку плохо верили. Иван Аксаков прямо говорит, что "Софьи Николаевны" он уже не знавал, а помнит только капризную, сердитую, с дурным характером, старуху, которая до конца жизни презирала своего мужа, как совершенное ничтожество, и также до конца жизни безумно его ревновала.
Когда человек европейской культуры попадает в дикие страны, то наряду с большинством туземцев, которое желает пришельца убить, ограбить или даже съесть, он почти всегда находит меньшинство, которое принимает его за живого бога или пророка божия и порабощается ему слепо и беззаветно. Софья Николаевна Зубина, то есть Марья Николаевна Зубова, вошла в семью Багровых, то есть Аксаковых, именно на положении Ливингстона или Стэнли среди народов Центральной Африки. Мужа ее, отца своего, Аксаков изображает полудиким недорослем, которого от Митрофанушки Простакова отличает только сердечная доброта и расплывчатая мягкость характера. Уровень же образования, вкусы, нравы, привычки, мечты -- те же. А сама Софья Николаевна -- живая Софья из "Недоросля", только вышедшая не за образованного офицера Милона, а этак, приблизительно, за господина Простакова в юности, и очутившаяся через него в неразрывной пожизненной связи с роднёю и средою, в которой душа общества -- Тарас Скотинин, предел образования -- Вральман, Цыфиркин и Кутейкин, пример женственности -- г-жа Простакова,-- и все это -- на крепостном фоне нескольких сот забитых Тришек и одуревшей от господского страха деревни -- Еремеевны.
Дедушка Степан Михайлович Багров -- не Скотинин по натуре, но культурный его уровень -- скотининский. При всем своем природном рыцарстве он дик, как тоже весьма рыцарственные индейцы Купера, и даже более их, потому что вожди могиканов и делаваров не отравлены сладостью крепостного раболепства, а в жилах Степана Михайловича яд этот кипит постоянно и неукротимо. Его великодушия напоминают медведя, который не ест мертвого тела. В своих благородных негодованиях он свиреп до таких отвратительных крайностей, что у внука язык не поворачивается -- рассказать, рука не поднимается -- описать. И это -- лучший человек "Семейной хроники". Женщины дома Багровых -- все, не исключая бабушки Арины Васильевны,-- чудища совсем уже без всяких смягчений, точно их Фонвизин родил. Натурные дикарки, развращенные всеми мерзостями воспитания в крепостничестве -- с неограниченною властью над людьми и без тени образования. В дружбе они -- льстивые рабыни, в любви -- трепещущие самки, во вражде -- свирепые волчицы, подлые, мелочно-злобные, предательницы, лишенные какой бы то ни было разборчивости в выборе средств, только бы насолить своим недругам. Одна из этих госпож -- сестра молодого Багрова -- преспокойно уложила невестку свою ночевать в спальне, обитаемой десятками крыс, и потом, когда ей выговаривали за неприличие ее поступка, только смеялась и возражала:
-- Жаль, что крысы дорогой гостье носа не откусили.
На таком фоне "книжница" Софья Николаевна,-- конечно, белая голубка в стае черных воронов. Но, когда вчитываешься в "Семейную хронику", то мало-помалу теряешься в недоумении: какими же судьбами и зачем, собственно, белую голубку в стаю черных воронов занесло? Известно, что Софья Николаевна вышла замуж за Алексея Степановича Багрова вопреки воле его родителей и своего собственного отца, а также -- совершенно откровенно -- без всякой любви и уважения к простоватому жениху. Аксаков усердно ходил кругом и около психологической загадки этого неравного брака, несуразностью своею, как видно, и его смущавшего, но сыновняя почтительность требовала от него решения только с высшими соображениями и изящными мотивами, а такую разгадку, как ни верти, пригнать оказалось невозможно. Признать же, что права была багровская "пошлость", вопиявшая устами золовок и свекрови, будто "Зубиха", внучка простого уральского казака и дочь купчихи, девица без всякого состояния, но с властнейшим характером и привычкою повелевать, нашла себе истинный супружеский клад в красавце-женихе, столбовом дворянине старинного рода, вероятном наследнике богатейших Куролесовских имений, смирном, как теленок, и влюбленном, как кот,-- такую "низкую истину" признать и поставить ее на место "нас возвышающего обмана" не хватило мужества даже в великом реализме С.Т. Аксакова. А, может быть, не только мужества, но и сознания.
Для множества восторженных идолопоклонников легче вообразить идеал свой чудовищем, чем -- мещанкою. Обидно сознавать, что кумир твой, при всех своих прелестях и совершенствах, представляет собою в жизни все-таки нечто вроде огромного двуногого муравья, который обрящил себе дойную травяную тлю и неотрывно к ней присосался до конца дней своих. "Тяжел первый шаг к неуважению будущего своего супруга и к осуществлению мысли повелевать им по произволу",-- так, проговариваясь, характеризует Аксаков отношения невесты Зубиной к жениху Багрову. Тридцать лет спустя после этого предумышленного практического брака с заведомым неуважением к жениху, другая знаменитая русская литературная Софья предпочла умному и талантливому Чацкому умеренного и аккуратного Молчалина совершенно по тем же соображениям: красивый, смирный раб.