Сердецкій. Нѣтъ. Вы очень хороши собою, на какой угодно избалованный вкусъ. А этихъ пресыщенныхъ прихотниковъ я знаю. Подобный господинъ способенъ преслѣдовать васъ даже безъ всякой любви, а просто потому, что вотъ оригинально: потому, что вы Верховская, что y васъ чудная репутація, что y васъ взрослыя дѣти, что y васъ нѣтъ и никогда не было любовника, и что есть свинское блаженство осквернить все это, растоптать, залить грязью... Если г. Ревизановъ вздумаетъ надоѣдать вамъ, и вамъ нуженъ будетъ другъ, вы, я надѣюсь, знаете, гдѣ его искать?
Людмила Александровна ( преодолевая свое волненіе, шутливо кладетъ руку на его голову). Гдѣ же, какъ не въ этомъ старомъ, сѣдомъ человѣкѣ, съ юношескимъ сердцемъ и влюбленными глазами... Ахъ, вы, рыцарь мой!
Сердецкій ( цѣлуетъ ея руку). Ну, вотъ, вы шутите, и я спокоенъ... А слова мои все-таки попомните. До свиданья: мнѣ пора въ редакцію, и я ухожу на французскій манеръ, не прощаясь съ хозяевами. Пусть винтятъ. До свиданья.
Уходить, но возвращается отъ дверей и пытливо смотритъ въ глаза Людмилѣ Александровнѣ, взявъ ее за обѣ руки.
Такъ ничего нѣтъ, ничего?
Людмила Александровна. Да что это, право? Мнительность какая! Ахъ, Аркадій Николаевичъ!
Сердецкій. Ну, ну, не сердитесь... не буду, не буду, я уже ушелъ, ушелъ... Всего вамъ хорошаго, моя золотая.
Въ дверяхъ смотритъ на нее въ полъ-оборота.
Эхъ! Да когда же я, старый чортъ, любить-то ее перестану?
Уходить.