Сердецкій. Да вѣдь вы всю жизнь ея знаете... безупречную, чистую!.. Такое прелестное возвышенное существо...
Синевъ. Какъ будто совершаютъ преступленія только изверги рода человѣческаго. Какъ будто нѣтъ моментовъ, когда преступленіе -- стихійная необходимость, когда оно подвигъ? Гдѣ ваша психологія, Аркадій Николаевичъ?
Сердецкій. Ахъ, батюшка! психологія хороша, пока судишь да рядишь вчуже, а тутъ своя бѣда...
Синевъ. Этотъ разсказъ ея... это волненіе... Да вѣдь она себя головою выдала. Вы сами свидѣтель.
Сердецкій. Нѣтъ, нѣтъ, нѣтъ! Я ничего не слышалъ, ничего не знаю.
Синевъ.. А, Богъ съ вами! Что я васъ повѣсткою что ли вызываю для дачи показанія?.. Вы ничего не знаете, а я ничего не хочу знать. Слышите? Не хочу. И, пока хоть одна улика противъ нея останется мнѣ не ясною, пока онѣ не окружать меня со всѣхъ сторонъ, не прижмутъ меня въ уголъ, я не наложу на нее руки. Вопреки убѣжденію, вопреки внутреннему голосу, который кричитъ мнѣ, что она убила,-- я ее не трону.
Сердецкій.. Но если?..
Молчаніе.
Синевъ. Дружба дружбой, а служба службой. У всякаго, батюшка Аркадій Николаевичъ, есть свой долгъ, и, какъ ни тяжело, а исполнять его надо...
Голосъ Верховскаго.