Людмила Александровна. Я его ненавижу. А! да и всѣхъ тоже всѣхъ вокругъ меня... Вы одинъ остались какъ-то не чужой мнѣ...
Сердецкій. Господи! Это-то какъ развилось y васъ? когда успѣло? Откуда взялось?
Людмила Александровна. Откуда? Дѣтскій вопросъ, Аркадій Николаевичъ!
Сердецкій. Относительно Синева я, пожалуй, еще понимаю ваша чувства. Охъ, хотя и невольно, и слѣпо, все же держитъ въ своихъ рукахъ вашу судьбу. Но ваши домашніе? дѣти?
Людмила Александровна. Дѣти... дѣти... Ахъ, Аркадій Николаевичъ! дѣти горе мое. Для нихъ я все это сдѣлала. Хотѣла оставить имъ чистое, какъ хрусталь, имя... А теперь, послѣ этого дѣла... я разлюбила дѣтей!
Сердецкій. Разлюбили дѣтей? да какъ же? за что?
Людмила Александровна. Ахъ, другъ мой! больно мнѣ... Вѣдь я для нихъ больше, чѣмъ кусокъ живого мяса изъ груди вырѣзала! я всю себя какъ ножемъ испластала. Душа болитъ, сердце болитъ, тѣло болитъ... мочи нѣтъ терпѣть! Тоска, страхъ, боль эта свѣтъ мнѣ застятъ. Погубила себя!.. А за что?.. Стоило, нечего сказать.
Сердецкій. Вы несправедливы къ семьѣ, Людмила.
Людмила Александровна. Можетъ быть. Они здоровые, я -- больная. Когда же больные бываютъ справедливы къ здоровымъ? Я завидую имъ, Липѣ, вамъ, Синеву... Счастливые, спокойные люди съ чистою совѣстью! Вы хорошо спите ночью! Вы не подозрѣваете врага въ каждомъ человѣкъ, не ищете полицейскихъ крючковъ въ каждомъ вопросѣ... Злюсь, говорятъ,-- "у тебя характеръ испортился... ты несносна". Да, и злюсь, и испортился характеръ, и несносна! Но вѣдь... если бы они знали и поняли мою жертву -- они бы должны ноги цѣловать y меня!
Сердецкій (строго). А вы рѣшились бы сказать имъ?