Хлопоничъ. Ей-Богу! Ѣдутъ изъ дальнихъ краевъ-то... Первые люди! Встрѣчаютъ ихъ по городамъ, словно вельможъ какихъ...
Князь. Благословенъ грядый во имя Господне!
Хлопоничъ. Право, повидались бы, ваше сіятельство?
Князь. Зачѣмъ? Чтобы себя стыдиться? Я и наединѣ, братъ, самъ съ собою довольно стыжусь.
Хлопоничъ. Помилуйте-съ!
Князь. Общаго между нами уже нѣту... Радъ, что живы, кто живъ... а -- нѣту, умерло общее! Они тамъ -- въ глубинъ сибирскихъ рудъ -- души свои живыя сохранили, сквозь вьюги, сумракъ и нищету, въ оковахъ, свѣтъ свой пронесли... A я свободный, богатый -- душу свою зарылъ глубже, чѣмъ въ рудникѣ. Темный демонъ -- душа моя, и... поздно! не взлетѣть ей! Что ужъ Чортушкѣ съ декабристами? Тоже наслышаны, небось... о Чортушкѣ-то! Они освобождали, a я заковывалъ... Съ испугомъ въ глазахъ встрѣтятъ... еще и руки, пожалуй, не подадутъ. Нѣтъ! Поздно, Хлопоничъ, поздно!
Муфтель подходить.
Ну?
Myфтель. Ваше сіятельство...
Князь. Ну?