-- Иди къ ней! иди!-- ревѣлъ Иванъ Карповичъ, чуть не ломая ему плечо желѣзными пальцами, -- гони ее... о-о-о!.. изве... изве... ла... не... ни... змѣ... змѣя...
Слова вылегали у него изъ гортани не слитно, а слово за слогомъ, какъ лай...
-- Куда я пойду? -- защищался Туркинъ, -- сумасшедшій! опомнись! Теперь ночь...
-- Не пойдешь? Ночь, говоришь, ночь! Ладно же! Я... я самъ... я пойду...-- кричалъ Иванъ Карповичъ, колотя себя въ грудь кулаками и вдругъ, согнувшись въ половину своего большого роста, какъ звѣрь, шмыгнулъ за дверь номера, сбивъ съ ногъ спѣшившаго на ночной шумъ коридорнаго...
-- Караулъ! -- завопилъ вслѣдъ ему освобожденный Туркинъ, -- но Тишенко уже сбѣгалъ по лѣстницѣ, качаясь, спотыкаясь о ступеньки, колотясь о перила. Онъ ничего не видѣлъ передъ собой -- красная мгла застилала ему глаза, -- но бѣжалъ впередъ по слѣпому неистовому инстинкту.
-- Вошелъ? ты говоришь, вошелъ?-- торопливо спрашивали дворника дома, гдѣ квартировалъ Тишенко, подоспѣвшіе вслѣдъ за бѣшенымъ, Туркинъ и околоточный...
-- Какъ же: во дворъ прошли и прямо по черной лѣстницѣ...
-- Что жъ ты его не держалъ? Развѣ не видалъ, что человѣкъ не въ себѣ?! -- озлился околоточный.
-- Да мнѣ и то чудно показалось, какъ это они безъ шапки...
-- То-то "чудно"! А еще дворникъ... животное!.. Городовые! Карповъ! Филатовъ! ступай впередъ но лѣстницѣ, мы завами...