И во весь вечеръ Тишенко не удалось уже ни слова сказать съ m-lle Бѣлоносовой.
Возвращался домой Иванъ Карповичъ поздно и немного пьяный. По дорогѣ имъ опять овладѣли злыя, мрачиня мысли.
-- Завидно, право, завидно, -- думалъ онъ, --умѣютъ же люди жить! Какой-нибудь Бѣлоносовъ -- что онъ? тля, безпросвѣтный чинуша. По службѣ идетъ скверно, у начальства числится въ круглыхъ дуракахъ, необразованъ... а вотъ поди же ты, какъ у него хорошо! Жена, дочери, приличное общество... ахъ, какое это великое дѣло! Право, въ семьѣ онъ даже не такъ глупо кажется, -- что значитъ свое гнѣздо! И себѣ спокойно, и люди уважаютъ.
Онъ гнѣвно отбросилъ носкомъ сапога попавшій подъ ноги окурокъ.
-- А вотъ меня не уважаютъ, -- продолжалъ онъ, -- да, по правдѣ сказать, не за что и уважать. Что въ томъ, что я университетскій, и голову на плечахъ имѣю, и собою не уродъ? Университетскій, а служу въ такомъ учрежденіи, что, при порядочномъ человѣкѣ, и назвать то конфузно: такъ его печать заплевала... Знаю, что пакости служу, а служу, у начальства на лучшемъ замѣчаніи, награды получаю, ничего, не претитъ! Идеалы прежніе -- тю-тю! выдохлись! Даже и не вспоминаешь никогда прошлаго, нарочно не вспоминаешь, потому что, какъ сообразишь, сколько было тогда мыслей въ головѣ и огня въ сердцѣ, и какая осталась теперь пустота и тамъ, и тамъ, -- такъ даже жутко дѣлается. Да! старое ушло, а новаго ничего не пришло. Зависть беретъ даже на Бѣлоносовыхъ. У нихъ, какое ни есть, а все житье-бытье: ругайте его филистерствомъ, мѣщанствомъ, -- все-таки люди хоть спокойны, пожалуй, даже и счастливы. Буржуйство, такъ буржуйство! Пролетаріатъ, такъ пролетаріатъ! А у меня -- ни то, ни сё, чортъ знаетъ что! Вся жизнь -- какое то тупое прозябаніе съ злостью въ перемежку. Опустился, чортъ знаетъ до чего!
Онъ почти подходилъ къ своей квартирѣ.
-- Эта Линочка слишкомъ замѣтно перемѣнилась ко мнѣ сегодня. Ей, должно быть, сказали про меня какую-нибудь мерзость. Вѣдь, у этихъ филистеровъ сплетенъ не оберешься. Мѣщанское счастье строится на мѣщанской добродѣтели, а мѣщанская добродѣтель, -- на кодексѣ изъ сплетенъ и предразсудковъ. Меня въ такихъ кружкахъ принимаютъ скрѣпя сердце, потому что я -- сослуживецъ и человѣкъ нужный; потому еще, пожалуй, что я умѣю быть забавнымъ, расшевеливать веревочные нервы ихнихъ Сонь, Лизъ, Лель... а спросите-ка хоть тѣхъ же Бѣлоносовыхъ: что за птица Тишенко?-- пойдетъ писать губернія! Жену бросилъ, ведетъ безнравственную жизнь... Ну, и бросилъ! ну, и веду, чтобъ вы всѣ пропали!..
Онъ, злобно закусивъ губы, позвонилъ у своего подъѣзда. Ему не отворяли. Иванъ Карповичъ вынулъ изъ кармана квартирный ключъ и самъ отперъ дверь...
-- Анна спитъ... "сномъ сморило", -- брезгливо засмѣялся онъ, -- тѣмъ лучше, разговоровъ не будетъ. А то началось бы: гдѣ вы, Иванъ Карповичъ, побывали? да весело ли вамъ было? да отъ чего отъ васъ духами пахнетъ?.. Ахъ, несчастіе мое! Вотъ изъ-за кого пропала моя репутація. Пока не было Анны -- куда еще не шло: ругали меня, но были и защитники. Иные даже считали меня несчастной жертвой супружескихъ недоразумѣній... Обзавелся этимъ сокровищемъ, -- и пошелъ крикъ: Тишенко совсѣмъ опустился, связался съ мѣщанкой... тьфу!.. И что я въ ней нашелъ? Богъ мой, Богъ мой! какъ она нелѣпа и скучна! Какъ можно было такъ дико увлечься, взять ее въ домъ? А, вѣдь, стыдно вспомнить -- было время, когда я ползалъ на колѣняхъ, платье ея цѣловалъ. Тьфу! Вымя!
Тишенко съ отвращеніемъ и страданіемъ поморщился, и жалѣя себя, и брезгуя собою въ прошломъ. Онъ провелъ безсонную ночь, и, когда утромъ Аннушка постучала въ дверь спальни, будя барина на службу, то на этотъ стукъ въ умѣ Ивана Карповича отвѣтила уже твердо сложившаяся мысль: