-- Нѣтъ, баста! надо отдѣлаться отъ Анны: надоѣла!
Однако, еще дня два-три послѣ того Иванъ Карповичъ не находилъ въ себѣ силы нанести первый ударъ этому кроткому созданію -- и безропотному, и безпомощному. Безволіе, несносная назойливость совѣстливости дразнили его и выводили изъ себя. Все время онъ былъ невозможенъ: придирался къ пустякамъ, ругался, кричалъ, только что не дрался. Аннушка, запутанная до полусмерти, ничего не понимая, въ конецъ растерявшись, не знала, какъ быть и что дѣлать, и, въ тяжелыя минуты грубыхъ сценъ, отдѣлывалась своимъ обычнымъ молчаніемъ, лишь трусливо вздрагивая при слишкомъ ужъ грубыхъ и громкихъ окрикахъ. Порою глаза ея заплывали слезами, но плакать она не рѣшалась: Иванъ Карповичъ не терпѣлъ слезъ. Наконецъ Тишенко рѣшился. Онъ что то не потрафилъ по службѣ, получилъ легкое замѣчаніе и пришелъ домой къ обѣду, бурый съ лица отъ разлившейся желчи.
-- Анна! -- сурово сказалъ онъ, -- мнѣ надо поговорить съ тобой.
Пока Тишенко обиняками намекалъ о необходимости разойтись, Аннушка стояла, прислонившись къ дверной притолкѣ, и перебирала пальцами складки передника. По лицу ея и потупленнымъ глазамъ не видно было, понимаетъ ли она барскія слова. Тишенко говорилъ сперва довольно мягко; онъ нѣсколько разъ прерывалъ рѣчь, выжидая, не вставитъ ли Аннушка слово, но она молчала. Мало-по-малу Иванъ Карповичъ началъ горячиться и наконецъ вскрикнулъ уже совсѣмъ злобнымъ голосомъ:
-- Ты мнѣ не нужна больше... Я тебя разлюбилъ... Уходи! Понимаешь?
-- Вся ваша воля...-- отвѣтила Аннушка, стоя все также съ понуренной головой и опущенными глазами.
Иванъ Карповичъ былъ озадаченъ. Онъ ждалъ, если не отчаянной сцены, то хоть слезъ. Ему самому очень трудно далось это объясненіе и по себѣ онъ судилъ, какъ должно быть тяжело Аннушкѣ.
-- Вотъ и прекрасно, вотъ и умница, -- бормоталъ онъ, -- и... я очень радъ, что мы разстаемся друзьями. Я, конечно, имѣю въ отношеніи тебя обязанности... я человѣкъ увлекающійся, но честный, и помогу тебѣ устроиться...
-- Нешто вы хотите прогнать меня?-- перебила Аннушка, поднимая глаза. Тишенко изумленно развелъ руками.
-- Я отъ васъ, Иванъ Карповичъ, не уйду, -- продолжала Аннушка, и губы ея сжались такъ крѣпко, въ глазахъ засвѣтилась такая твердая рѣшимость, что Иванъ Карповичъ растерялся. Оба молчали.