-- Какъ же ты не уйдешь?-- началъ Тишенко сдержаннымъ тономъ, медленно и солидно, -- если я тебѣ говорю, что незачѣмъ намъ жить вмѣстѣ, что я тебя разлюбилъ...
Аннушка снова потупилась.
-- Меня-то, небось, вы не спросили, разлюбила-ли я васъ...-- тихо молвила она. Иванъ Карповичъ сконфузился.
-- Очень мнѣ надо! -- съ откровенной досадой проворчалъ онъ.
-- Мнѣ отъ васъ итти некуда, Иванъ Карповичъ!-- говорила Аннушка, глядя ему въ лицо, -- я безродная: вся тутъ, какъ есть. Крестъ на шеѣ, да душа -- только у меня всего имущества; гдѣ моя душа пристала, тамъ мнѣ и быть. Что вы меня разлюбили -- это ваша воля, а уйти отъ васъ мнѣ никакъ нельзя... Помереть лучше...
-- Скажите, какъ трогательно! -- прервалъ Тишенко, -- не безпокойся, матушка, цѣла будешь. Повторяю тебѣ: я человѣкъ не дурной и о тебѣ позабочусь. На улицѣ не останешься. Прачечную, бѣлошвейную, модную мастерскую открой -- что хочешь... Я тебя поддержу. А не то просто деньгами возьми.
-- Не надо мнѣ ничего, Иванъ Карповичъ. Я не уйду.
Тишенко уговаривалъ Аннушку, представлялъ ей резоны, просилъ, потомъ сталъ грозить, кричалъ, топоталъ ногами, потомъ опять просилъ, потомъ опять кричалъ, пока не свалился въ кресла, совсѣмъ обезсиленный волненіемъ и гнѣвомъ, въ поту и осипшій.
-- Охъ, не могу больше!-- въ отчаяніи застоналъ онъ, -- пошла вонъ!..
Получасомъ позже Иванъ Карповичъ заглянулъ къ Аннушкѣ на кухню. Молодая женщина сидѣла за шитьемъ.