-- Вот видите! Значит, так или иначе, но публицист у вас будет поставлен в непременные условия однобокой политической лжи... Ведь это вы, по правде-то говоря", со старого режима, по обыкновению, берете? затеваете коммунистический "Le Nord" - только на русском языке?
-- Пожалуй, оно несколько похоже... - согласился он.
-- А потому, - докончил я, - третье и самое главное: когда в Петрограде умерла последняя частная газета, я дал себе слово, что иначе как в условиях свободной печати вновь писать больше никогда не стану. За три года я не напечатал ни одной строки ни белой, ни красной, ни нейтральной. При этом и останусь до лучших времен.
-- А что вы называете лучшими временами? - насторожился он.
-- А вот - когда литератор опять получит возможность свободно писать что он хочет, в том органе, который выбрать он тоже свободно захочет. Если вы желаете, чтобы в журналистику вернулись настоящие литераторы, зачем вам какие-то заграничные издания, в которые они отсюда будут посылать статьи? Освободите печать здесь, внутри страны. Тогда, если в литературе найдутся люди, согласные с вами, они сами придут к вам - и не ради дипломатического пайка, а по убеждению. А ведь так - теперь - подумайте: даже и согласных своих вы ставите в самое неловкое положение, так что и они избегают советских изданий... А вам еще, видите ли, теперь вон что возмечталось - привлечь и нас, несогласных!
Пауза.
-- Жаль, - говорит он, - очень жаль... Я вас понимаю, Александр Валентинович, но... Я ведь, собственно, потому, что знаю, в каком вы стесненном положении, а это вас сразу устроило бы...
-- Спасибо, но - нет уж, знаете, как-нибудь перебьемся, поголодаем...
-- А может быть, надумаетесь?
-- Нет, голубчик, не надумаюсь.