-- Нет. Секундная пауза.
-- Почему же?! - настаивает он тоном удивления и заметно огорченный.
-- Да не подходящее мне это дело, - называю я его по имени и отчеству.
Он меняет тон:
-- Конечно, раз вы к нам относитесь враждебно...
Меня охватывает гневное сожаление, что я говорю с ним по телефону, а не лицом к лицу. Как я скажу ему: "Да! Враждебно!", если я знаю, что у него телефон не об одном проводе, и мне давно уже сдается, что, покуда мы говорили, рядом с ним кто-то стоит и также слушает другою трубкою? Да если я и ошибаюсь в этом, то ведь на центральной станции имеется будка Чека, которая перехватывает все подозрительные ответственные разговоры. Немало народа в Петрограде поехало на Гороховую, 2 через час-другой после не только слишком откровенного, но даже просто лишь непонятного для чекистов разговора.
-- Дело не во враждебности или невраждебности, - уклоняюсь я, овладев собою, - а в том, что я, во-первых, как вам известно, человек безусловно беспартийный и, следовательно, обязанный быть беспристрастным на обе стороны. Во-вторых, я ведь в литературе главным образом публицист - следовательно, в газетном деле на коньке художественности ехать не могу, а политических и общественных тем буду лишен по силе беспартийности и беспристрастности. Вы вот собираетесь разоблачать белогвардейскую ложь. Хорошо. Ну, а скажите, существование красноармейской лжи вы признаете?
-- Бывает, - смеялся он.
-- И что же - красноармейскую ложь вы тоже разоблачать будете?
-- Зачем же? Этим и белогвардейцы занимаются слишком усердно...