-- Ноне напрокат взятые и не из книжек вычитанные, а выведенные прямо из жизни, и смею думать, что мои взгляды не жестокие, а истинно гуманные и трезвые.
-- Довольно с нас одних военных судов. Каждый день по сколько человек вздергивают.
-- И хорошо делают. Если бы у нас, скажем, в уезде вздернули трех-четырех за пьяные убийства, поверьте, одной "жестокой" мерой спасли бы сотни жизней, а сколько таких уездов в России?! сочтите...
Сосчитать не так уже трудно. Российская империя, как известно, административно делится на 96 губерний и областей, в коих 620 уездных и окружных городов,-- следовательно, 716 уездов или округов. 716x4 = 2864. Только! Принесите для первого дебюта в жертву трезвости маленькую гекатомбу в 3000 человек и -- уверяет г. Родионов -- "что освежающе подействовало бы"... Чего свежее! Так делается свежо, что мороз подирает по коже. Не только освежение, но даже свежевание.
Если верить г. Родионову, то деревня ждет виселицы как благодати и дружно видит в ней эру этического обновления.
Я так сужу, по нонешному народу одно: ты, скажем, пьяный убил человека, лишил его жисти, тогда кровь за кровь -- иди на виселицу. Пьян-то ты пьян, а об угол голову себе не расшиб, а расшиб другому, ну и отвечай... Вот, скажем, это дело. Трое убили одного. Ну, поставили на том месте, где убили, рядом шесть столбов с тремя перекладинами и на каждую перекладину и вздернуть по одному... пущай поболтаются.
Это, изволите ли видеть, голос -- крестьянина-присяжного. Крестьяне-присяжные Н.Н. Златовратского не так разговаривали. Но -- "что ни время, то и птица, что ни птицы, то и песни". Было время -- был птицею Н.Н. Златовратский, слышало общество о крестьянстве светлую песню. Пришло такое оглушающее время, что сел в птицы г. Родионов (шестое-с издание!),-- послушаем песню черную... Один присяжный заседатель поет гимн виселице, а другой тоскует по порке:
-- Прежде хошь страх на их был,-- секли, а теперича, как розги уничтожили, никакого страху не осталось... Што ты нам сделаешь? пороть не смеют; не те времена. Теперь слобода. Што хочу, то сделаю. Никому не подначальный, сам себе начальство. Только нам и осталось защиты, што суд, да и суда-то не дюже боятся, потому суды-то нонче легкие пошли.
-- Легкой суд! это што?! Слабой, слабой... прямо никуды...-- заговорили мужики.
Удивительный мазохист этот народ русский! Все бы ему вешаться, а если уж нет такого полного блаженства, так хоть малую толику посечься... Не мужик, а Сологуб какой-то! И что бы он, коллективный Сологуб этот, сделал, дабы не маяться обездоленным в страдальческих вожделениях своих, что бы он мог к достижению благополучия своего предпринять, если бы не имел счастья обладать оригинальными должниками, которые убеждены, что наилучший способ расквитаться с кредитором -- это -- перетянуть ему горло веревкою либо, по меньшей мере, хотя бы выдрать его, как Сидорову козу? Потому что, на что уж, кажется, подозрителен и крут в деревне правительственный Петербург, но г. Родионов в освежевательном экстазе так разошелся, что уж и "сферами" недоволен: