Врач сам сделал больному первое подкожное впрыскивание спермина и приказал фельдшеру продолжать эти впрыскивания ежедневно по три раза.
Этот "неторопливый" величественный сверхчеловек, в табачном дыму, "спокойно, но резко" отвечающий родным умирающего в момент агонии сословною руганью, усматривающий в беспокойстве за близкого человека "неосновательные претензии" и снисходительно творящий сперминное чудо на два дня сроком,-- "мне не трудно",-- становится особенно великолепен после следующей извинительной оговорки г. Родионова:
Старший врач не только не знал о том, как поступили в больнице с избитым Иваном, но даже и не подозревал, что такого рода деяния возможны в учреждении, которым он заведует.
На нем наглядно оправдалось то общее, всем известное правило, что начальник всегда меньше посторонних осведомлен о действиях его подчиненных, и чем выше он по своему положению, чем обширнее и сложнее круг его ведения, тем его представления о ходе дел в управляемой им области удаленнее от жизни и истины.
Вот оно как. А мы-то, несправедливые, еще претендуем на высокопоставленных сановников, зовем бездарными и недобросовестными министров, когда они берутся управлять ведомствами, о сложном движении которых не имеют понятия и ход их узнают лишь по своем назначении. Если уж старшему врачу земской больницы так трудно знать в своей еще довольно примитивной высокопоставленности, что делается у него под носом,-- то на какое же тяжкое и грустное неведение своих сложнейших обязанностей фатально обречены те вышеупомянутые государственные мужи и как они, бедняжки, должны оттого нравственно страдать!
Врач не знает, что у него делается под носом, а баба, которая все знает, оказывается каверзницею, ябедницею, лгуньей, она "лезет с неосновательными претензиями", против бабы нужен Артем и, жаль, полиция гуманничает, скупится поставить в распоряжение больницы нарочного городового. Возможно ли написать более противный тип холодного, пошлого бюрократа от медицины, чем этот, излюбленный г. Родионовым, Стародум "с мягким характером"? А ведь автор его то и дело выводит в пример прочим, любуясь им: вот это, мол, нашенский парень! Даже, когда тот на суде, сбитый с толку бойким адвокатом, дал ошибочное показание, но, из самолюбия, не решился его исправить: "Как же, мол, это? вдруг, я, старший врач, да сознаюсь в научной оплошности?" Pereat justitia!.. {Да погибнет правосудие!.. (лат.) } Именно этот ведь образцовый медицинский администратор "с мягким характером" и вносит законопроект о замене обществ трезвости виселицею для пьяных преступников. "Подумаешь, важное кушанье!" -- рекомендует он последних. Это врач-то! врач! Последний защитник преступника пред правосудием, последнее прибежище болезни, принимаемой за преступную волю, последний авторитет, властный смягчить преступнику хоть сколько-нибудь тягость тюремного режима, не допустить применение телесного наказания и т.д. "Подумаешь, важное кушанье!" Это -- врач! Если я скажу:
-- Это клевета на русское врачебное сословие.
Г-ну Родионову так легко ответить:
-- Да вы не имеете нравственного права о том судить: сколько лет не видали вы России?
Это выражение зажимает человеку рот. Но не только пятнадцать,-- даже десять лет тому назад,-- выбрать в апостолы виселицы из всех сословий русских врача не посмел бы самый дерзкий реакционный памфлетист, потому что не только слева сдернули бы его резким протестом, но и справа, то же самое "Новое время", из типографии которого вышло теперь "Наше преступление", переспросило бы с недоверием: