-- А не врешь ли ты, пан-писарь?..
Сейчас "народ безмолвствует". Немо и врачебное сословие, в которое брошен грязный ком. Что же? В семье не без урода: Александр Иванович Дубровин ведь тоже врач... Но неужели урод в семье успел расплодиться настолько, что стал для нее типическим и -- из-за сорной травы теперь уже не видать посева? Не хочется верить, и не верю. Но, так и быть, попробуем условно допустить. Если оно так, если в самом деле за какой-нибудь десяток лет самое передовое, гуманное, самоотверженное сословие русской интеллигенции опустилось на степень невежественной низости, которая для исцеления народных недугов не знает иных средств, кроме виселицы и телесных наказаний, которая в веке "no restreint" {"Без ограничений" (фр.). } осмеливается проповедовать "смирительную рубашку",-- какое же право имеет общество, хотя бы его олицетворял и г. Родионов, требовать высшего уровня нравственности и духовного развитии от мужика-то, против которого все эти громы направлены? Если афоризм, что "всякое общество имеет то правительство, которого оно заслуживает", справедлив с лица, то справедлив он и с изнанки: "всякое общество имеет того мужика, которого оно воспитывает". Что это так, а не иначе, очень хорошо знает и г. Родионов, ибо помнит, что мужик "еще недавно, на нашей памяти, не был таким".
-- Ну, опять-таки, кто же споил и спаивает народ?-- спросил следователь.
-- Сам спился! -- с озлоблением крикнул доктор.-- Никто его в шею не толкает в кабак, сам прет! Опять-таки, поймите, не стою я на стороне правительства. Слова нет, мерзко, что оно торгует водкой, но такая скверная мера пущена им в ход по крайней нужде. Надо откуда-нибудь доставать деньги...
Так-с. Правительство в крайней нужде. Правительству надо откуда-нибудь (прелестно!) доставать деньги. Правительство открывает торговлю водкою. Народ водку покупает и пьет. Пьяный совершает преступление. А правительство, которое его напоило, в своих интересах, судит его под виселицею и, осудив, вешает. Право, можно подумать, что г. Родионов, не в шутку, а и в самом деле уверен, что лучший способ расплатиться со своим кредитором, это -- вздернуть его между двумя столбами с перекладиною.
IV
Помещицкое письмо No 2 -- И.А. Бунина -- облечено в попытку объективного творчества. Г-н Бунин в "Деревне" одевается, поочередно, в два костюма -- нового землевладельца, стареющего кулака Тихона Красова, и брата его, полуинтеллигента Кузьмы, бродячего Гамлета в смазных сапогах, которого еще недавно назвали бы "богоискателем". Да и, конечно, на нем отразился-таки неугомонный скиталец "Исповеди" Горького. Опыт взглянуть на "Деревню" сквозь два эта мировоззрения, переплести их наблюдение и слить в едином разочаровании, и остроумен, и серьезен, и, вероятно, дал бы очень большие результаты, если бы... удался. К сожалению, нельзя не сознаться, что силы г. Бунина оказались гораздо ниже его намерений. И, быть может, даже не литературные силы (написана "Деревня" как пейзаж и жанр превосходно: сочно, ярко, красочно), но -- гражданские настроения г. Бунина. Не удалось ему перерядиться ни кулаком-крепкачом, ни мужицким Гамлетом. Обе роли он сыграл, как затеял и сумел, достаточно хорошо для любительского или, как в старину говорили, благородного спектакля. Но из-под грима неотрывно глядит на читателя архиинтеллигентное лицо академика И.А. Бунина, и каждый усиленно размашистый жест его повести дает понять, что под "спинжаком" автора стеснительно скрыта вторая, настоящая сменка хорошей городской одёжи и, если разуть Тихона и Кузьму из огромных их сапожищ, то еще неизвестно, не окажутся ли у них ножки маленькие, господские, и в весьма лаковых ботинках.
Г-н Бунин давно уже пишет о деревне. В ранних его рассказах преобладало эстетическое настроение -- красивый тон "дворянской элегии", которым г. Бунин, пожалуй, ближе, чем кто-либо, умел подойти к старым дворянским классикам русской литературы и "стилизовал" несколько прекрасных вещиц. Его "Антоновские яблоки", несомненно, как теперь стали выражаться, "останутся в литературе". Но вот в начале столетия деревенский омут загудел и забурлил так густо, что с эстетическою меркою в нем уже решительно нельзя было ужиться и для пантеистических слияний стало несвычно и беспокойно. Глубокую, стихийную растерянность, какою встретила деревенская интеллигенция эту вдруг возникшую непонятность деревни, г. Бунин выразил в превосходном рассказе "Чернозем". Он появился в первой книжке "Знания" (1904). В предсмертном письме своем ко мне Чехов рекомендовал мне эту вещь, как замечательнейшую в тогдашней русской литературе. Налетела революция. Деревня совсем выбилась из старых колей и окончательно потеряла элегическое спокойствие, из которого родится, так свойственный г. Бунину, меланхолический эстетизм. Г-н Бунин упаковал свои чемоданы и "начал странствия без цели" по разным экзотическим странам, сочиняя о них разные экзотические стихи. Это была своего рода эстетическая эмиграция. Буря пронеслась, г. Столыпин возвестил успокоение, началось возрождение науки искусств, г. Бунин был избран и зачем-то сел в ту самую академию, откуда был изгнан как политический преступник Максим Горький и где отказались быть членами А.П. Чехов и В.Г. Короленко. И вот наконец:
Родина-мать! Я душою смирился,
Любящим сыном к тебе возвратился!